Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Смотрите! — кто-то кричал. — Они ещё тушу несут!

— Да сколько можно?!

— Перун велел!

— Перун, Перун… А мы чем дышать будем?!

Кира долго смотрела, как дым ползёт к городу, как волна тёмного моря, не спеша, но неумолимо. В этом движении было что-то болезненно знакомое — как в те дни, когда в селе начиналась зараза: никто ещё не верит, а воздух уже тяжелее, люди становятся тише, каждый жест настораживает.

«Это не гроза, — отстранённо мелькнуло у неё в мыслях. — Это начало конца языческой Руси. Я это знаю. Они — нет. Даже Владимир… он ещё не видит».

Она резко, почти с досадой, захлопнула ставню, будто могла этим отгородиться от всего, что пришло с холма. Доски глухо стукнулись друг о друга, свет в комнате стал жёлто-серым, приглушённым. Но даже так в воздухе осталась вязкая, горькая тяжесть дыма — тот же запах, та же тьма, только теперь невидимая.

Кира знала: можно закрыть окна, задвинуть двери, спрятаться за толстыми стенами — дым всё равно найдёт дорогу. Он войдёт не через щели — через людей, через их страхи, через шёпот, которым теперь перебрасываются даже самые верные. Страх этот не растает до рассвета — он останется в каждом взгляде, в каждом слове.

В этот день Киев впервые почувствовал, что князь стал чужим. Его слово уже не звучало как воля человека — оно стало эхом чужих голосов, оно стягивалось и твердело, становилось не его, а чего-то другого. Он всё больше слушал не людей, а тех, кто стоял у капища, тех, кто пел этим голосом — тяжёлым, чужим, неумолимым.

А этим голосам требовалось только одно — кровь, всё больше и больше. Теперь каждый в городе понимал это по-своему, но ни у кого уже не было уверенности, что завтра всё останется как прежде. Даже те, кто не смел думать, чувствовали — дым проник и остался, будто метка на руке. И всё это уже нельзя было остановить ни словом, ни дверью, ни даже железом.

Глава 78. Первая кровь у подножия

Кира не двигалась, только крепче сжала края ставни двумя пальцами — так, что суставы побелели, а ногти врезались в дерево. За окном волны дыма ползли по воздуху, висели между городом и холмом плотным, тяжёлым покрывалом. Запах горячей крови становился всё ощутимее, будто весь мир наполнили забитые скотобойни и костры.

Вдруг тишина лопнула, будто натянутая кожа — хриплый крик резанул воздух, сразу второй, ещё более срывающийся, и третий, высокий, как рвущаяся струна. Эти крики разошлись по всему двору, пронеслись по улицам, ударили в каменные стены и затаились под крышей терема.

Кира вздрогнула — плечи поднялись сами собой, холод пробежал по спине. Она застыла, не в силах сделать ни шагу, ни вздоха. В голове стучало: «Это уже не ропот. Это боль. Настоящая, неотменимая». Всё в доме будто стало тише, застыв в ожидании новых звуков.

У стены девушка, сидевшая за прялкой, дернулась — пряжа выскользнула из пальцев, веретено покатилось по полу, ударилось о камень и замерло в углу, не докатившись до порога. В её глазах мелькнула испуганная догадка, губы сложились в беззвучное «нет».

В этот момент в комнату почти влетела служанка, едва не споткнувшись о порог. Она зацепилась за косяк обеими руками, дыхание сбилось, платок сполз набок, волосы спутались, прилипли к вспотевшему лбу. На бледном лице читалась паника, губы дрожали, а глаза смотрели не на Кирy, а куда-то сквозь неё — будто искали, к кому можно прибежать за помощью или хотя бы за объяснением, что делать, когда город наполнился чужой, ни на что не похожей болью.

— Княгиня… там… на холме… они…

— Говори толком, — тихо сказала Кира, не отходя от окна. — Что случилось.

Служанка судорожно сглотнула.

— Жертва… уже… всё. Они уже начали.

С холма до самой глубины терема докатился низкий, глухой удар — словно сбросили вниз огромный камень или повалили дерево, и земля содрогнулась от этого падения. Звук был тяжёлый, влажный, с отголоском чего-то хрупкого — так ломаются большие кости, так с хрустом ломается свежий ствол. В этот миг даже дым будто стал тише, осел, будто прислушиваясь к новой беде.

За этим ударом, почти сразу, раздался новый крик — короткий, отчаянный, как вспышка. Не вопль — именно крик, мгновенный, перерезающий весь шум и воздух вокруг, настолько резкий, что казалось: им можно было бы разрубить день пополам. Он прокатился по площади, по домам, по дворам, споткнулся о стены, замер в щелях под крышами.

Кира сжалась у окна, прижалась к ставне лбом, пальцы дрожали на дереве. В груди всё оборвалось, будто вместе с этим криком вытянули весь воздух. На мгновение показалось, что сердце остановилось, а весь остальной мир за окном рухнул, смешался с кровью и пеплом. В доме повисла мёртвая тишина: даже служанка, только что вбежавшая, замерла на пороге, широко раскрыв глаза и зажав рот дрожащей рукой.

Никто не решался спросить, что случилось. И так было ясно — с холма пришло не предупреждение, не угроза, а самое настоящее наказание.

— Кто? — спросила Кира. — Кого привели.

Служанка переступила с ноги на ногу, руки её дрожали.

— Говорят… раба. Или пленника. Кто ж разберёт… Волхвы жребий бросили. Народ там кричал, но никто не смел…

— Имя? — перебила Кира. — Ты слышала имя?

— Нет… нет, княгиня… Только что он молод… голос молодой…

Крик разрезал воздух снова — теперь совсем близко, будто его подхватил сильный ветер и швырнул прямо в открытое окно, на самое сердце дома. Этот звук был ещё резче, чем предыдущие: пронзительный, наполненный такой болью, что даже стены отозвались глухим эхом. На миг показалось, что город содрогнулся весь, и нет теперь ни укрытий, ни стен, ни спасительных закоулков — только этот чужой крик, прокатившийся волной по дворам, крышам, по головам тех, кто ещё надеялся отсидеться внутри.

Кира дёрнулась и резко прикрыла ставню ладонью, будто хотела оттолкнуть звук обратно на улицу. Но закрыть окно полностью не смогла — оставила узкую щель, через которую всё равно сочился дым, наплывал горячий, острый, с привкусом беды воздух. В этой щели дрожала полоска света, разрезавшая тёмную комнату на