Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Кто-то смотрел прямо — спокойно, внимательно, как смотрят на разделку туши: без злости, без сочувствия, просто наблюдая за работой ножа. У одного даже губы едва шевельнулись, будто он мысленно оценивал силу удара, правильность движения.

Кира сдвинулась на шаг вперёд. Едва заметно. Половица под ногой тихо скрипнула, и этот звук показался ей громче любого крика. Она остановилась сразу же. Дыхание стало неглубоким, частым, как у человека, который боится, что его услышат по одному только воздуху.

Она знала — нельзя.

Ни слова.

Не потому, что ей нечего было сказать. А потому, что одно слово сейчас могло стать ещё одним поводом. Ещё одной искрой. Она видела его спину, его напряжённую шею, мокрые волосы у висков — и понимала: Владимир сейчас не различает, кто виноват. Он различает только слабое и сильное. И слабое должно лежать.

Владимир наконец отнял ногу. Не резко — устало, как человек, которому просто надоело стоять в одной позе. Каблук отлип от пола, и сразу стало видно, что пальцы слуги распухли, кожа на них лопнула, кровь размазалась по доскам. Слуга застонал, попытался подтянуть руку к себе, но рука будто стала чужой, тяжёлой.

Он прижал её к груди, как мог, сгибая локоть, пряча кровь, будто стыдился её сильнее, чем боли. Плечи его тряслись. Он не смотрел ни на Владимира, ни на дружину, ни на Кирy — только вниз, туда, где на полу осталось красное пятно, и крошки, и грязное мясо, которое так и не успели убрать.

И Владимир, покачнувшись, сказал тихо, слишком тихо:

— Подметёшь тут всё. Понял? Пока не отмоешь запах. Хоть шкуру сотрись.

Слуга кивнул — быстро, судорожно, так, будто боялся, что если не кивнёт сейчас же, его снова прижмут к полу. Голова у него ходила мелкой дрожью, плечи подрагивали, он дышал рвано, слишком часто, будто в груди всё ещё стояла чья-то тяжесть. Пальцы прижаты к груди, рука сжата в комок — он пытался удержать кровь, удержать боль, удержать себя самого, чтобы не завыть, не упасть, не показать слабость громче, чем уже показал.

Он даже не смотрел на Владимира. Глаза у него были опущены, ресницы мокрые — то ли от дыма, то ли от слёз, которые он изо всех сил пытался проглотить обратно. На полу рядом темнело пятно крови, размазанное каблуком, и среди этого пятна лежал кусок мяса — грязный, в золе, в крошках. Слуга, кажется, видел только это: кровь и еду, смешанные в одну мерзкую кашу.

Владимир не ушёл.

Он стоял рядом, тяжело, широко расставив ноги, и в этой неподвижности чувствовалась не успокоенность, а напряжение — как у человека, который не может остановиться, потому что остановка означает признать усталость, признать слабость, признать, что он потерял контроль хоть на секунду. Деревянный кубок он всё ещё держал в руке. Казалось, он должен был развернуться и уйти к своей лавке, к своим людям, к шуму и мёду, будто ничего не случилось. Но он не ушёл.

Он резко развернулся обратно — так внезапно, что на столе у ближайших дрогнули роги и ложки. Сдвинулся воздух. Кто-то захлопнул рот на полуслове, кто-то проглотил смех, кто-то инстинктивно втянул голову в плечи, будто ожидал нового удара.

И Владимир бросил в слугу кубок.

Не пустой.

Дерево ударило о щёку с глухим стуком, кубок отскочил и покатился по полу. Остаток мёда вместе с мутной гущей брызнул слуге прямо в лицо — тягучая, тёплая, липкая масса залепила кожу, волосы у виска, попала на губы. Запах мёда смешался с запахом пота и дыма, стал тошнотворным, тяжёлым, как кляп.

Слуга даже не успел закрыться. Он вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал локоть к лицу, но было поздно: густая капля уже стекала по щеке — медленно, лениво, как будто издевалась своей неторопливостью. Она тянулась вниз и смешалась со слезой, которая всё-таки вырвалась и побежала по той же дорожке, делая липкую полосу ещё грязнее.

Он замер, ошарашенный. В горле у него застрял звук — не крик, не стон, а какой-то хрип, будто он подавился собственной гордостью. Губы дрогнули, но он не смел ни вытереть лицо, ни поднять взгляд. Слишком опасно было сделать лишнее движение.

По горнице прошёл едва заметный шорох: кто-то переставил кубок, кто-то кашлянул, кто-то нервно хмыкнул, и этот звук тут же заглох, как будто сам испугался. Несколько мужчин переглянулись — коротко, быстро — и снова сделали вид, что заняты едой. Один, сидевший ближе к очагу, продолжал жевать, не меняясь в лице, как будто это и есть обычная часть пира, как разделка туши или вынос костей.

Кира в своей тени увидела всё до мелочи: как мёд блестел на щеке слуги в свете огня, как у того дрожали пальцы здоровой руки, как он пытался удержать больную ладонь у груди и одновременно не дать себе рухнуть. Она увидела, как Владимир после броска не отступил, не развернулся — он будто ждал реакции. Любой. Испуга. Слёз. Мольбы. Или — ещё лучше — попытки возразить, чтобы получить право ударить снова.

Но слуга только кивнул ещё раз — совсем маленьким движением, почти незаметным, словно поклон. Липкий мёд тянул кожу вниз, слеза снова сорвалась. Он сглотнул, и глоток прозвучал в тишине громче, чем следовало.

Владимир стоял над ним, мокрый от пота, с красными висками, с глазами узкими и жёсткими. В этих глазах не было ни веселья, ни жалости. Там было раздражение, усталость и какая-то тёмная, упрямая потребность доказать всем — и себе — что он хозяин, что он может делать что угодно, и никто не скажет ни слова.

А вокруг молчали.

Молчали так, будто мёд на лице слуги был не унижением, а знаком: вот что будет с тем, кто окажется слишком близко, слишком не вовремя, слишком слабым.

— И не смей реветь, — зарычал Владимир. — Ревут дети. Ты — никто. Делай, что велят.

Слуга втянул голову в плечи, будто хотел стать меньше, незаметнее, исчезнуть совсем, спрятаться в грязи и в тени лавки. На лице медленно застывал мёд, слеза, кровь, а в глазах оставалось только немое унижение и страх — такой, каким он запоминался на всю жизнь. Он съёжился у стены, не смея ни встать, ни пошевелиться, — ждал, когда можно будет уползти прочь, стать частью пола, частью мусора под столом.

Только тогда, не сразу, Владимир отступил — не шагом, а неуверенным покачиванием, будто силы его