Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Шорохи за стеной не стихали, а только усилились, и в этой тесноте даже дыхание стало чужим, тяжёлым, как сама тревога, которая растекалась по дому с каждым новым криком, новым взглядом, новой вестью, ещё не озвученной вслух.

— Княгиня… — голос её сорвался. — Княгиня… я… можно… можно говорить?

— Говори, — Кира подняла голову слишком резко, и девка вздрогнула. — Что случилось?

— На холме… — девка сглотнула так громко, что это прозвучало в тишине. — Вы… вы, может, и сами уже слышали… но…

Девка застыла у порога, так и не сделав шага дальше. Она оглянулась через плечо — быстро, испуганно, будто за ней вот-вот войдёт кто-то ещё: тяжёлый, громкий, тот, от кого нельзя спрятаться ни за дверью, ни за стеной. Глаза её метались, она прижала тряпку к груди, сжала её так, что побелели пальцы. Губы раскрылись, но слов не последовало — только прерывистый вдох, слишком громкий для тесной светлицы.

Этот взгляд — через плечо — был последней каплей.

Кира резко поднялась. Лавка скрипнула, будто возмущённо, и этот звук прорезал напряжение в комнате. Она встала не быстро, но решительно, выпрямилась во весь рост. Колени всё ещё подрагивали, но спина была ровной. В висках стучало, ладони вспотели, но она уже не могла сидеть и ждать, пока чужой страх выльется в очередной удар по воздуху.

— Скажи. Немедленно.

Девка втянула воздух.

— Жребий. Они… жрецы… они кинули кость. На христиан…

Кира замерла.

— Кого?

— Варяга… Феодора… — прошептала она. — И сына его мелкого… Иоанна…

Кира резко отвернулась к стене, будто этот взгляд мог защитить от самого страшного — оттого, что уже было сказано без слов, что витало в воздухе. Внутри кольнуло острое, ледяное: «Ребёнок. Они взяли ребёнка».

Эта мысль сразу отбрасывала всё остальное в тень, делала весь дом вдруг чужим, опасным, наполняла его страхом, который не оставлял ни на секунду.

Пальцы её сжались в кулаки, ногти глубоко впились в ладони — так сильно, что кожу свело, а боль стала почти отрезвляющей. Становилось трудно дышать: каждый вдох казался слишком коротким, слишком шумным, будто в комнате не хватало воздуха. В висках билось: не смей показывать страх, не смей — иначе всё, всё исчезнет.

В этот миг в дверной проём ворвался ещё один слуга — молодой, взъерошенный, с растрёпанной рубахой, в пятнах грязи и зелени на локтях. Он едва не врезался плечом в косяк, на мгновение споткнулся о порог, подался вперёд, ухватился за дверь рукой. Грудная клетка ходила ходуном — дышал он так, будто только что бежал от самого капища, с холма, где сейчас было шумно и страшно.

Лицо его было белым, губы подрагивали, глаза — большие, испуганные, будто он увидел что-то, что не хотел бы видеть даже в кошмаре. В комнате стало ещё теснее — от его паники, от его сбивчивого дыхания, от шороха, что шёл по всему дому, собирая в себе тревогу и предчувствие беды. На секунду показалось, что стены терема стали ближе, потолок — ниже, а сама светлица сжалась до размеров одной маленькой клетки, в которой невозможно укрыться ни от страха, ни от чужих новостей.

— Княгиня… там… люди… кричат, что Перун взял невинных… что кровь… что боги…

— Я знаю, — сказала Кира сквозь зубы. — Говори толком.

— Их ведут… уже ведут… — слуга дрожал. — Прямо при всём народе… мальчишка, говорят, плачет… а отец… стоит… не падает…

— Хватит, — сказала Кира резко. — Хватит.

Но он продолжал, будто не слышал:

— Жрецы орут, что так надо… что боги разгневаны… что ещё будут брать… кого жребий покажет… говорят, могут каждого… хоть дворянина… хоть княжьего человека…

Кира шагнула вперёд.

— Что значит — «каждого»?

— Говорят… будто если гнев не спадёт… могут… могут и детей брать. Любых… хоть…

Девка словно наткнулась на стену, которую сама же создала своим молчанием. Слова застряли в горле, дыхание стало поверхностным, а глаза — круглыми, налитыми ужасом. Она осеклась, замерла, прижав тряпку к груди, словно хотела спрятаться за этим клочком ткани от всего мира, что вдруг оказался слишком близко.

Кира медленно повернула голову. Каждый жест был медленным, как под водой, будто даже этот поворот давался ей с трудом. Она встретила взгляд девки — прямой, тяжёлый, без тени утешения. В этих глазах была вся напряжённость последних дней, вся усталость, вся боль, которая только копилась и теперь прорывалась наружу.

Девка под этим взглядом побелела ещё сильнее, будто кровь мгновенно ушла из лица. На лбу выступили капли пота, рука с тряпкой дрогнула. Она попятилась к двери, будто надеялась раствориться в темноте коридора, исчезнуть из этого пространства, где каждое слово — как удар. Но ноги не слушались, дыхание стало прерывистым, губы дрожали.

Между ними повисло напряжение — липкое, тяжёлое, тревожное, как вечерний воздух перед бурей. За стенами по-прежнему слышались шаги, шёпоты, чей-то громкий всхлип, но в светлице всё внимание было сосредоточено только на двух женщинах, на одном взгляде, на одной правде, которую уже невозможно было скрыть.

— Продолжай, — сказала Кира тихо.

— Вашего… тоже могут… если жребий… — голос сорвался. — Народ говорит… никто не в безопасности…

Холод расползался по животу, как ледяная рука, которую невозможно сбросить. Мысль вспыхнула — коротко, отчётливо, словно чужой голос внутри головы: «Они и Братислава возьмут, если захотят. Если муж позволит».

В этой мысли не было паники — только горькое, тяжелое знание: всё могло обернуться ещё хуже, любая защита — условность, любой запрет — только видимость, если кто-то решит иначе.

В коридоре, за стеной, раздался новый шум. Двое слуг, не решаясь говорить громко, всё равно спорили так, что каждый их сдавленный голос бил по воздуху, разносился по всему терему, отражаясь от потолка, будто тяжёлые удары по стенам. Один пытался перешептаться, но слова срывались, становились резче, громче: слышно было, как дрожит воздух, как вырастает страх среди них.

— Я тебе говорю! Видел сам! — шипел один. — Жрец младший сказал — если Перун не насытится, будут брать дальше!

— Ты дурак, что ли?! За такие слова убить могут!

— А что, неправда? Сегодня варяга, завтра кто? Я, ты, дети княжьи?

Кира, не давая себе времени думать, резко шагнула к двери и распахнула её