Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Слышно было, как у него перехватило дыхание.

— Всё, хватит, — сказал третий. — Пошли домой. Пока никто не слышал.

Но слышали — каждый, даже если притворялся, что не различил звука. Лица выглядывали из-под ставен: старики с угрюмыми морщинами, подростки, выныривающие на секунду из-за занавесок, хозяйки, прижимающие к себе платки, будто те могли защитить от дурного глаза.

На перекрёстке, прямо у изгороди, стояла согнутая старуха. Платок сполз набок, руки дрожали, пальцы сжимали край корзины, как спасательный круг. Всё её тело — худое, истощённое — ходило ходуном, дрожь передавалась даже земле под босыми ногами. Она не шевелилась, только смотрела вперёд — в одну точку, будто ожидала увидеть то, чего никто не хотел бы видеть.

Дети, обычно резвящиеся во дворах, теперь сидели под крыльцами, прижавшись друг к другу, молчали. Даже самые дерзкие только перешёптывались, словно боялись, что громкий голос может накликать беду.

Город не говорил. Он ждал — затаённо, сжато, в одном дыхании. Ждал, когда что-то случится, когда разрешится то, что нависло над улицами, над крышами, над жизнями.

Каждый дом с плотно притворённой дверью, каждая тёмная щель между ставнями, каждый глухой двор — всё было пропитано этим напряжённым ожиданием. Воздух дрожал, как перед грозой, только вместо грома была тишина, густая, полная затаённого страха.

И это ожидание давило сильнее, чем дым, чем любая угроза извне. Оно было повсюду: в каждом взгляде, в каждом неосторожном шаге, в каждом тихом вздохе за стеной. Город жил этим ожиданием, жил так, будто любой новый звук мог стать началом чьей-то беды — или конца.

Глава 82. Ночь ультиматума

Дверь в покои Владимира открылась с глухим, недовольным скрипом, будто дерево знало, что впускает не просто человека, а перемену, которая уже не даст покоя никому внутри. На мгновение воздух в коридоре смешался с застоявшимся запахом очага, с тяжёлым духом меда, жареного мяса, пролитого вина.

Кира вошла осторожно, будто каждый шаг был началом новой главы, которую нельзя торопить. Плечом она прижимала узелок — небольшая вещь, но в ней сейчас было всё, что можно унести одной рукой: сменная рубаха, кусок ткани, маленький деревянный гребень. Дорожный плащ обвис до пят, низ подола отсырел, потемнел от ночной влаги, налип на сапоги тяжёлыми складками. Лицо у Киры было бледным, губы сжаты в тонкую линию, но ни страха, ни слёз, ни мольбы — только усталость и твёрдость в каждом движении.

Она не спешила заходить глубже, осталась у порога, прикрыла за собой дверь — медленно, чтобы не издать ни лишнего звука, ни намёка на поспешность. Комната встретила её полутёмным теплом, в котором чувствовалось не столько уюта, сколько тоскливого одиночества. Стол был длинным, низким, покрытым пятнами засохшего мёда, на нём валялись обглоданные кости, перевёрнутая миска, недоеденное мясо, а в луже мёда застыли кусочки хлеба.

Владимир сидел у стола, чуть повернувшись к очагу, так что лицо его наполовину тонула в тени. В руке он держал тяжёлый кубок — пальцы так крепко обхватили его, что белели костяшки, ногти врезались в серебряный ободок. Волосы его были растрёпаны, подбородок небрит, глаза мутные, тяжёлые, в них плыл хмель, но сквозь пелену всё равно проступала цепкость — тот острый взгляд, которым он всегда замечал всё, что не должно было быть в этом доме.

Он не сразу посмотрел на лицо Киры. Сначала взгляд его упал на плащ — тёмный, влажный, дорожный. Затем — на обувь: стоптанные сапоги, размякшие от сырости, потемневшие от пыли и грязи. В этом внимании читалось что-то большее, чем обычное любопытство: тревога, раздражение, подозрение, будто каждое пятно, каждая складка могли сказать о ней больше, чем слова. Только потом он поднял глаза чуть выше — и встретился с её взглядом.

— Это что за вид? — хрипло спросил он, не поднимаясь. — Ты куда собралась, княгиня? Ночь же.

Она чуть двинулась вперёд, шаг — и половица тихо хрустнула под ногой.

— С тобой поговорить, — ответила она ровно. — В таком виде. Как есть.

Он фыркнул, откинулся на спинку лавки, залпом допил и поставил кубок так, что тот громко ударился о стол.

— С тобой поговорить можно и без плаща, — провёл рукой по лицу. — Сними. Я не слепой, вижу, что это не просто так.

— Не сниму, — спокойно сказала она. — Мне так надо.

— Тебе «надо», — передразнил он, ухмыляясь в одну сторону. — Ты много чего себе надумала, вижу.

Он прищурился.

— Узел что? К брату идёшь? Или к этим… новым своим попам?

— Узел — мои вещи, — она не поддалась на тон. — Столько, сколько унесу сама.

Он замолчал — на миг, который показался длиннее, чем все их прежние разговоры. Пауза была густой, тревожной, будто воздух в комнате стал плотнее, а время замедлило свой ход. Сидя у стола, Владимир не шевелился, только медленно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, будто этот вдох мог отрезвить его лучше всякой воды.

В тишине ясно слышно было, как потрескивает в очаге уголь, иногда выстреливая искрами — коротко, злобно, словно отзываясь на каждое внутреннее напряжение хозяина. В эту паузу было слышно даже, как на улице, в глубине двора, лает собака, как по стенам скребётся ночной ветер. И ещё — как Владимир сам, постепенно, тяжело, словно с трудом, втягивает воздух в грудь, будто только сейчас начинает по-настоящему просыпаться из-под тяжёлого слоя пьянства и усталости.

Глаза его чуть прищурились, зрачки сжались, взгляд стал яснее — всё ещё мутный, но уже более цепкий, опасный, внимательный. Он смотрел на неё и молчал, в каждом вдохе — попытка понять, сколько в ней решимости, сколько упрямства, и зачем этот плащ, этот узелок, эти чужие шаги в его доме. Молчание давило, вытесняло из комнаты всё лишнее, оставляя только их двоих, только этот взгляд, только раскалённое железо обид и не высказанных слов.

— Повтори, — медленно сказал Владимир. — Я, видно, ослышался.

— Узел — мои вещи, — спокойно повторила она. — Столько, сколько унесу сама.

— Куда унесёшь? — голос сел, стал глухим.

— Если кровь прольётся, — она не ответила прямо, — тогда уйду. С сыном.

— Какой ещё… — он осёкся. — Ты мне угрожаешь, да? Ты мне… Ты понимаешь, что говоришь?

Она подошла ближе, так, чтобы видеть его лицо, и остановилась