Фантастика 2026-97 - Ольга Кобзева

доехал живой до больницы, а парни, с которыми я работал равнодушно пожали плечами — он в тот день не был на работе, он подрабатывал извозом частным образом, тем самым лишая меня милицейской пенсии, обрекая сдохнуть с голоду на пенсии по бытовой травме… И тут для меня все встало на свои места, как будто, со смутных воспоминаний последнего дня сдуло непроглядный туман, я вспомнил каждое слово, произнесенное в тот день и каждого человека, с которым я общался. Меня просто подставили под ножи, заказав двум наркоманам, и сообщив, что я пострадал во время бытового конфликта, что бы не было шума и какого-то расследования. Если я сейчас дам показания этому доброжелательному здоровяку, что сейчас растерянно топчется возле моего изголовья с граненым стаканом мутного стекла в руке, что меня заказал собственный начальник, то допускаю, что поднимется шум на какое-то краткое время, но Максим Поспелов легко отметет от себя все мои обвинения, несмотря на заключение психиатра о моей вменяемости. А потом меня просто убьют, и сделают это также легко, как стряхнуть грязь с подошвы ботинок, чтобы просто не вонял и не портил настроение занятым людям. А потом, глубокой ночью в палату войдет некто в темном и просто сдвинет чуть-чуть в сторону мою голову или накроет продавленной подушкой мое лицо — в любом случае результат будет один и он будет фатальным. Чтобы войти в палату и отправить меня на тот свет не надо прилагать особых усилий — больница — это большой проходной двор, через который ежечасно проходят сотня людей. Зато плюсы от моей смерти несомненны. И, поэтому, для того, чтобы выжить у меня остается только один способ — лежать на кровати, изображая беспомощного инвалида… Хотя почему изображая? Я этот самый инвалид и есть и единственный способ выжить для меня — затаится, чтобы обо мне все забыли и надеяться, что когда-то я смогу подняться с этой кровати, хоть каким образом.

— Братан… — закончивший излагать историю моего спасения милиционер, видя, что я ушел в себя, помахал перед моим лицом лопатообразной ладошкой: — С тобой все в порядке? Тут там живой?

— Извини, как тебя зовут?

— Самохин Виталик, участковый, а что? — насторожился мой собеседник.

— Да ты не волнуйся, просто, если выживу, хотел бы знать, кому проставиться за спасение моей жизни.

— Да ладно, что за пессимизм. — попытался приободрить меня Виталик: — Ты обязательно встанешь. Вон, Мересьев и без ног воевал на самолете… Н-да, это, наверное, не к месту будет.

— Не парься… — я сморгнул влагу в глазах: — Давай пиши, что я ничего не помню, что произошло в тот день. Номера машины я помню, сейчас я тебе их назову. Я купил ее через доверенность, но переоформить на себя я не успел. И да, я никогда не «таксовал». Ты же помнишь, где я работаю… работал, и прекрасно знаю статистику по убийствам и пропавшим без вести таксистам. Так что извини, врать не хочу, но и вспомнить ничего не могу. Даже никаких образов в голове не сохранилось.

Пожелав мне успешного выздоровления и пообещав выставить машину в розыск, мой жизнерадостный коллега вышел из реанимации, чуть не застряв плечами в дверном проеме, а я остался лежать в кровати, в своем отчаянном одиночестве.

Н-ск. Городская больница.

Март 1995 года.

Палата интенсивной терапии.

Врачи принялись уверять меня и моих родственников, что мои дела идут на поправку после того, как сестра обнаружила, что мои, синие от инъекций, ноги стали реагировать на их тупые иглы. Под этим предлогом они и вызвали моих родителей, сообщив о замечательном прогрессе в моем состоянии.

— Сынок, это такая радость, мы с папой уже и не надеялись… — мам сбилась, поняв, что сказала то, чего говорить моей пока живой, но абсолютно недвижимой тушке, не стоило, но я не обратил на ее оговорку никакого внимания. Для меня важным было, что мамины глаза сияли впервые за этот месяц.

Я и сам чувствовал, что в этой бесчувственной колоде, которая раньше было моим телом, подвижным и послушным, начала теплиться какая-то жизнь вернее жизнь из него чудом не ушла, но теперь появилась иллюзия наличия каналов, через которые я вновь смогу управлять собой, двигаться, да просто иметь возможность почесать свой нос, когда он чешется. Я, с того момента, как перестал каждые пять минут проваливаться в бездонный омут снов, сродных забытью, пытался пробиться, достучаться до своих нервных окончаний, послать сигнал к мышцам, напрячь хоть какой-то из них, и вот, после миллионов бесплодных попыток, я стал получать какой-то отзыв, схожее с эхом, что придавало мне сил и дарило надежду.

Глава 2

Возвращение себя.

Май 1995 года.

Н-ск. Дом родителей Громова.

— Привет. — Ирина вошла в комнату, которую мне выделили родители в своей квартире и чуть заметно поморщила носик. Понимаю, сидящий постоянно в инвалидном кресле молодой мужик — не самый лучший ароматизатор.

— Привет, прости что раньше не могла зайти…

— Это тебе спасибо, что нашла время. — я улыбнулся вполне искренне — Ирина мне ничего не должна, мы расстались до того, как со мной случилось то, что случилось. Выглядела моя бывшая прекрасно — стройная фигура, платье с рукавом в две трети, выгодно подчёркивающие достоинства молодой женщины, подвеска с небольшим зеленым камушком на груди, что я лично подбирал под цвет ее глаз, и серьги с такими-же камушками в ушках.

— Я хотел тебя попросить… — я замялся.

— Да, Паша, что угодно… — очень быстро ответила моя бывшая, старательно не глядя мне в глаза: — Скажи сколько?

— Ты про деньги, что ли? — я слабо махнул рукой: — Да, с деньгами проблем пока нет. Я хочу на дачу отсюда съехать, поэтому прошу тебя привези мне Демона и Грету…

Ира хорошая девочка, как только узнала, что со мной случилось, приехала ко мне домой с мастером, который вскрыл дверь, и забрала обезумевших взаперти собак, которых она, в итоге, забрала к себе.

Я перехватил взгляд девушки, брошенный на мои гантели, лежащие по бокам от моей коляски и грустно ухмыльнулся. Да, совсем не так впечатляюще выглядят, как те гири, что я поднимал, когда мы жили вместе, но если бы она видела с каких крошечных утяжелителей мне пришлось начинать, то, возможно, порадовалась бы моим успехам. Пока не окажешься на этом месте, с телом, которое отказывается тебе подчиняться, очень сложно понять, через что мне пришлось пройти, чтобы мои руки могли хотя-бы держать ложку.