Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Прости. Прости. Прости… — выдавливал он из себя, едва слышно, губы дрожали, будто озябли до костей, и каждый раз это слово было невыносимо тяжёлым, чужим, каким-то посторонним, безнадёжным.

Третий день наступил с ветром — злым, хлёстким, как плеть, он бил по щекам, швырял в лицо острые, крутящиеся хлопья снега, что жгли глаза, забивались в ресницы, не давали смотреть вперёд. Снег валил без остановки, белая завеса металась между тёмных голых деревьев, забиралась в уши, за шиворот, в самые мысли.

Конь шёл с натугой, фыркая, то и дело замедляя шаги, спотыкаясь в глубокой, разбитой колее; его круп покрывала изморось, морда потемнела от дыхания. Владимир, вжавшись в воротник, рукавицы стянуты на онемевших руках, глядел поверх головы лошади в слепую даль — дорога то появлялась, то исчезала под снегом, а на ней всё так же были только трое: он, конь и молчаливая тяжесть на санях.

И вдруг, срываясь на чужой, резкий крик, Владимир разом выпрямился, бросил в пустое пространство:

— Вы, боги! — голос прозвучал надрывно, сорванно, глухо — будто вырвался из самой глубины, — вы там, наверху, довольны? Радуетесь, что ли?

Он сам удивился этому звуку — как будто внутри прорвалось нечто старое, дикое, давно сдерживаемое. Губы скривились в оскале, рука метнулась в сторону — он будто обращался не к небу, а к невидимым судьям, что сидят где-то за облаками.

— Перун твой, Христос… Кто там у вас ещё? — махнул он рукой, сбивая снежинки с ресниц. — Сделали красиво, да? Молодцы! Одну и ту же женщину дважды, в одном веке, одни и те же муки. Сами собой довольны?

Сани подпрыгнули на кочке — скрип резко резанул ухо, конь вскинул голову, недовольно фыркнул. Владимир хрипло усмехнулся — звук его напоминал скорее рычание, чем смех, — горькое, звериное.

— В первый раз я сам… В тот раз, когда вёл её сюда, как пленную, как свою… Во второй раз — вы. Или это всё одно? Я и вы — всё едино? — Он кашлянул, едва удержавшись на облучке, вдохнул в себя леденящий воздух, от которого свело горло.

— Хотели, чтобы я увидел, кем стал, да? Показали, наглядно, спасибо! Всё понял, всё… — голос стал глуше, он смотрел вверх, в серое, заволокшееся низкими тучами небо. Глаза слезились от ветра и боли.

Он откинул назад голову, не ощущая холода, смотрел, как облака несутся, будто спешат прочь от этих криков.

— Ну скажи, Перун, — прохрипел он, не отрывая взгляда от бледной выси, — это твоя месть за то, что я крест принял? Или Христос твой решил, что мало, решил добавить ещё боли? Ему-то что, не всё ли равно, кого бить?

Ответа, конечно, не было, только ветер бросал ему в лицо холод, будто желал заглушить любые слова.

— Почему она? Почему не я?! — Владимир вдруг закричал так, что голос сорвался, исчез, — мне почти сорок, весь я в шрамах, в чужой и своей крови, в грехах… Разве я не лучшая жертва? Почему забрали её? Почему не меня? — Он сжал кулак, изо всех сил ударил им по облучку, и боль отозвалась звонко в костях, по руке пошёл озноб, но внутри стало только пустее.

Сани, казалось, замедлили ход, конь остановился, задышал тяжело, пар клубился над храпом, смешиваясь со снегом. Всё вокруг замерло, будто сама зима слушала его, не решаясь ответить.

— Ты же любишь жертвы, да? — выкрикнул он в пространство, пронзая ветреную пустоту взглядом. — Кровь, крики, страх, всё это твоё… Всегда было твоим. Так почему сейчас молчишь?

Снег налипал на ресницы, кусал щеки острыми хлопьями, застревал в бороде, мешал видеть, но он не стирал этот снег, не пытался убежать от этой слепоты — будто хотел, чтобы боль от холода стерла другую боль, что жгла внутри.

— Дай хоть знак, — прошептал Владимир, голос срывался, становился тихим и сухим, — хоть что-нибудь. Скажи мне, что это не просто так, не случайность.

Он вдруг засмеялся — хрипло, надрывно, почти истерично; смех этот пронёсся по дороге, затерялся между ветвями.

— Случайность… Да, да. Всё же просто, правда? Поляна, дуб, гриб у неё в руке. Та же земля под ногами, те же глаза, только ей тогда было семнадцать… — он осёкся, замолчал, почувствовав, как по щеке скользит ладонь — кожа морщинистая, шершавая, чужая. Он смотрел на свою руку с удивлением, как будто впервые увидел старость.

— Я уже старый рядом с ней, — сказал он, глядя куда-то мимо коня, в завесу снега. — Как её отец. Может, так и задумано было? Чтобы я увидел, кого держал в своей постели. Чтобы понял, на что решился. Какую невинность в себе сломал.

Губы дрогнули, зубы сжались, щеки втянулись, и во взгляде проступила горечь, почти злоба.

— Я не злюсь на неё, — выдавил он, — я злюсь на вас всех. На вашу судьбу, на этот мир, где у всего есть цена, где всегда платит кто-то другой… И больше всего — на себя.

Он резко повернулся, будто хотел убедиться, что шкура всё так же лежит, скрывая её лицо от его глаз, что смерть — это тишина, и она молчит, как когда-то давно, после долгой ссоры.

— Ты не злись… — хрипло сказал он ей, — я знаю, ты бы сейчас сказала: "Хватит. Всё это не про богов, а про людей. Ты опять всё перекладываешь…" — он попытался воспроизвести её голос, чуть выше, с упрямой насмешкой: — "Это не бог тебя заставлял брать меч и рубить своих. Это не бог тащил меня в шатёр. Это ты. Ты сам." — Он замолчал, только щёки вздрагивали.

Владимир кивнул — коротко, решительно, будто признавал вину в тёмном суде собственной души.

— Да. Это я. — Тишина стала гуще, почти вязкой. — Не спорю.

Он повернул коня в сторону — там, где лес подступал ближе к дороге, где сосны становились гуще, стволы покрыты зелёным мхом и пушистым снегом. Ветки напоминали седые бороды стариков, а воздух был иным, как будто тише, мягче, в нём стоял не только запах хвои, но и что-то тёплое, живое, забытое.

— Третий день, — глухо произнёс он, — злюсь на всех, но больше всего — на себя.

Дорога под ногами стала уже, земля под санями мягче, снег тяжелее,