Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Добрыня опустил глаза. Слова, которые он собирался сказать, рассыпались, так и не родившись.

— Я её убил, — произнёс Владимир ровно, без нажима, без пафоса, будто констатировал простую, давно известную истину.

Люди вокруг переглянулись. Кто-то сделал шаг назад, кто-то перекрестился, кто-то затаил дыхание, боясь, что эти слова имеют силу вызвать ещё большую беду.

— Князь… — осторожно начал один из священников, голос его дрожал, — но ведь не ты… не рукой…

— Я, — перебил Владимир. — Не ножом. Не петлёй. Не ядом. — Он говорил медленно, отчётливо, словно вырезал каждое слово. — Жизнью. Годами. Каждый день по кусочку. Когда не слушал. Когда ломал. Когда выбирал власть, а не её. Когда говорил «потом», «терпи», «так надо».

— Несите её в горницу, — приказал он, и голос его прозвучал так, что никто не посмел переспросить. — Не в подклеть. В ту светлицу, где она жила.

Слуги замерли на мгновение, переглянулись — не от дерзости, а от растерянности. Кто-то всё‑таки осмелился осторожно, почти шёпотом:

— Князь… там теперь…

Владимир даже не повернул головы.

— Теперь там она, — холодно сказал он, отчеканив каждое слово. — Остальное меня не интересует.

Этого оказалось достаточно. Люди задвигались сразу, поспешно, словно боялись, что если промедлят ещё миг, приказ будет отозван или изменён. Сани окружили, шкуры подхватили бережно, но неловко, будто каждый из них чувствовал — несут не просто тело, а что‑то такое, чему нет имени.

В этот момент в дверях терема стояла Анна. Тёмный плащ скрывал её фигуру, лицо было напряжённым, застывшим, как вырезанное. Она смотрела сверху вниз, не делая шага навстречу, словно между ней и происходящим пролегла невидимая граница.

— Кто это? — спросила она по‑гречески, отчётливо, почти вызывающе, так, чтобы слышали все.

Владимир ответил по‑славянски, даже не обернувшись.

— Та, чьим именем ты пользуешься.

Анна вздрогнула едва заметно. Перешла на его язык, голос стал тише, но в нём слышалось напряжение.

— Я не понимаю… Это…

— Тебе не нужно понимать, — перебил он. — Тебе нужно молиться. За её душу — если она ещё где‑то. И за мою — если в этом ещё есть толк.

Он перевёл взгляд на священников. Те стояли ближе всех, переминаясь, лица их были оживлены странным, почти восторженным волнением, как у людей, внезапно получивших объяснение тому, чего сами боялись.

— Вы будете говорить всем, что это чудо, — сказал Владимир. — Что Бог явил знамение.

Священники закивали поспешно, с готовностью, будто услышали то, чего ждали.

— Но вы будете знать, — добавил он тише, и от этого голоса стало холоднее, — что это не ему приговор. Это мне.

Один из них не выдержал, шагнул ближе, перекрестился.

— Господин… но Господь милостив…

— А я нет, — перебил Владимир, даже не повысив голоса. — К себе — нет.

Он поднялся по ступеням терема медленно, тяжело, словно каждая ступень отзывалась внутри болью. На середине остановился, обернулся. Во дворе слуги уже поднимали носилки, осторожно, стараясь не смотреть друг на друга.

— Я её не сберёг, — сказал он вслух, и слова эти были не оправданием, а сухим признанием. — Не защитил. Не поверил. Не выбрал, когда можно было.

Он перевёл взгляд на Братислава.

— Ты это запомни, — сказал он негромко, но так, что каждое слово врезалось. — Когда придёт время выбирать между властью и человеком. Власть всегда покажется важнее. Она будет кричать громче, обещать больше, пугать сильнее. А человек — молчать. Терпеть. Ждать.

Он мотнул головой в сторону саней, где под шкурами уже исчезало лицо, будто растворялось в чужих руках.

— А потом, — продолжил он медленно, — будешь вот так везти. Не войско, не знамёна. А тишину. И спрашивать себя, где именно ты свернул не туда.

— Отец… — вырвалось у него глухо, почти против воли, как у ребёнка, который ищет опоры, даже зная, что её не будет.

Владимир медленно повернул к нему голову. Взгляд его был усталым, выжженным, без привычной суровой силы.

— Не называй меня так сейчас, — сказал он тихо. — Сегодня я не отец.

Слова повисли между ними. Братислав замер, словно ударенный в грудь, и почти шёпотом спросил:

— А кто?

Владимир не ответил сразу. Он смотрел куда‑то поверх плеча сына — в пустоту двора, в серый воздух, в то место, где ещё недавно стояли сани. Лицо его было неподвижным, будто высеченным из камня, но в этом камне уже шли трещины.

— Тот, кто себе приговор вынес, — наконец произнёс он. — И обжаловать его некому.

Он отвернулся, не дожидаясь ответа, не проверяя, понял ли сын до конца. Медленно, тяжело, будто каждый шаг требовал усилия, Владимир вошёл в полумрак терема. Тени сомкнулись вокруг него, скрывая фигуру, гасив очертания.

Дверь закрылась следом — глухо, тяжело, с таким звуком, будто что‑то окончательно отсекли, не оставив щели ни для света, ни для возврата.

Глава 98. Костёр на берегу

Бойницы светлицы резали взгляд — острые, как лезвия, серые полосы. За окном снег валил густым валом, слипался в тяжёлые комья, набрасывая на мир глухую, вязкую завесу. Внутри стояла липкая духота: печь истомила воздух до одури, тяжёлые знойные волны смешивались с тусклым, невыветрившимся запахом трав. Им пахло всё — даже её бельё, висевшее за занавеской, пахло этой усталой, сушёной горечью.

Владимир стоял у стены, ссутулившись, прижавшись плечом к брусу, словно хотел вобрать в себя холод дерева. Его взгляд упирался в лавку, где под аккуратно наброшенным полотном вытянулась фигура. Полотно было натянуто так ровно, что угадывались очертания плеч, линий бедра. Краем глаза он отмечал — кожа на руке оставалась всё такой же гладкой, и волосы лежали тяжёлой тёмной волной, одна прядь выбилась и тонко пересекла висок. Всё будто прежнее, если не смотреть на грудь, что не поднималась уже никогда.

Вдруг дверь с глухим треском распахнулась, ударившись косяком о стену — от неожиданности вздрогнул даже воздух, и пламя в лампе дрогнуло.

— Ты с ума сошёл?! — почти крикнули с порога, голос сломался от холода или злости.

Владимир медленно обернулся, будто вынырнул из вязкой, тягучей воды.

В дверях стоял Братислав — растрёпанные волосы сбились набок, шапка исчезла невесть где, лицо налилось меловой белизной,