Дуэльный сезон - Александр Зимовец

смотрит на нее, как на очередной объект для грабежа, а не как на… женщину? Только ли оттого, что у нее якобы огромное имение и конный завод? Или потому что мундир делает ее неженственной? А может быть, этот ледяной истукан в принципе не способен любить?

Глядя на то, с какой спокойной иронией он смотрел на графиню Рымину, которая увивалась за ним на балу, забыв, кажется, всякий стыд, в это нетрудно было поверить.

А если это так, то Даше, конечно, ни в коем случае не следует попадать в ту же сеть. Только зацепишь ее — пропадешь.

Ей всегда следует помнить, для чего именно она приехала в Маринбург. Но иногда так хочется об этом забыть…

Устав ворочаться в жаркой постели, Даша зажгла свечу и взяла с полки первую попавшуюся книгу. Это оказался «Трактат о войне вообще», который она с жадностью принялась читать, надеясь, что если и не впитает ничего из мудрости старого генерала, то хотя бы спокойно заснет.

План провалился. Раньше все написанное в этой книге казалось Даше очень логичным и понятным. Это была ее любимая книга из всех тех, которыми пичкал ее отец в рамках подготовки к воинскому поприщу. Но сейчас чеканные строки военного трактата плыли у нее перед глазами, и она чувствовала, что не только ничего не понимает, но и не хочет понимать. Что все эти маневры и рекогносцировки не имеют к ней совершенно никакого отношения, что ей нужно понять что-то важное, а трактат этому только мешает.

Тогда она вернула книгу обратно на полку и взяла другую — роман, который ей недавно советовала Соня. Он назывался «Жюли, или Сражение за добродетель» и рассказывал о девице, оказавшейся объектом спора между двумя светскими щеголями. Один из них заключил пари, что непременно сумеет совратить ее с пути добродетели, и добивался этого всеми доступными способами.

В другое время роман мог бы показаться Даше слишком уж немудрящим, но сейчас ей вдруг очень интересно стало, удастся ли бедной Жюли оградить себя от посягательств светского повесы и выйти замуж за достойного человека. Впрочем, узнать это она не успела, потому что, почитав часа два, в итоге уснула с книжкой в руках.

Ей снилось, что она снова явилась на бал, но застала там Стужева вмороженного в глыбу льда. Все прочие гости спокойно танцевали вокруг него, словно это было нечто совершенно обыкновенное. Никаких попыток освободить его из айсберга никто не предпринимал.

Одна лишь Даша видела, что ему тяжело там внутри. Должно быть, больно и холодно. Во взгляде его единственного глаза она видела немую мольбу, и она сразу же бросилась искать, нет ли рядом какого-то средства, чтобы разбить ледяную стену. Нашла она лишь пару дуэльных пистолетов, лежавших в ящике — точь-в-точь таком, какой был у Быстрицкого. Девушка схватила один из них, и, обнаружив, что он заряжен, бросилась обратно к глыбе, чтобы выстрелить в нее.

Но обнаружила, что никакой глыбы нет, а Стужев спокойно улыбается в объятьях графини Рыминой.

— Ваша помощь не требуется, — проговорил он со своей обычной тонкой улыбкой. — Меня и без вас есть кому отогреть.

От этих слов Даша почувствовала, как в ней вскипает ярость. Она прицелилась Стужеву прямо в лоб и спустила курок. Раздался оглушительный выстрел, все вокруг заволокло дымом, и Даша проснулась.

* * *

— У вас снова не выходит сосредоточиться, — невозмутимо проговорил Фабини, глядя на нее из-за зеркальной глади. — Что вам мешает? Разберитесь с этим.

— Я не знаю, что мне мешает… — ответила Даша, поморщившись.

— Нет, вы знаете, — настаивал Фабини. — Все всегда знают. Вы можете не говорить об этом мне. Мне нет дела до ваших сердечных тайн, однако…

— Перестаньте! Нет у меня никаких сердечных тайн!

— Ни за что не поверю, что у девушки в восемнадцать лет может не быть сердечных тайн!

— Я не девушка, я артиллерийский офицер!

— Вы прежде всего девушка. Впрочем, у артиллерийского офицера в восемнадцать лет, как правило, тоже есть сердечные тайны.

Даша прикусила нижнюю губу. Вот еще, не хватало ей пускаться в откровенность перед этим странным человеком, который, кстати, сам вовсе не спешил ей рассказывать о себе.

Но в одном он, конечно, был прав — сердечная тайна у нее теперь была. Впрочем, Даша еще не решила, что сама об этом думает. Знала она только одно: лучше бы этой тайны не было. Все было бы намного проще.

На самом деле это ничего не отменяет. Когда будет нужно, она наведет пистолет, нажмет на спуск, и рука у нее не дрогнет. А сердце… да кому какое дело, что там происходит у нее на сердце?

Главное, что она спасет свой род от падения и бесчестия. А потом… потом она просто будет жить в свое удовольствие наконец-то. Ради этого можно немного потерпеть.

— У вас есть какая-то цель, с которой вы пришли ко мне, — продолжал Фабини. — Сконцентрируйтесь на ней.

Даша сжала кулаки и почувствовала, как ногти впиваются в ладони. Ее стал раздражать этот опустившийся, спившийся человек. Да, именно он был для нее окном в мир магии, но сейчас…

Она снова попыталась изгнать из головы все посторонние мысли. Это было труднее, чем кажется, но на мгновение ей удалось ни о чем не думать. Она вперилась в угол, чувствуя, как перед глазами начинают плыть разноцветные круги.

Фабини прав. У нее есть цель, и о ней нельзя забывать ни на секунду.

Но едва Даша оставила в голове одну лишь эту мысль, как тут же почувствовала, насколько эта мысль скучна и как отчаянно она противоречит всему ее существу.

Нет, в мире есть еще что-то, кроме долга. Правда ведь?

И тут ей отчетливо вспомнился вчерашний сон. Он всплыл в ее сознании удивительно ясно, так что она могла рассмотреть искривившиеся уголки губ на холодном лице Стужева и заглянуть в колодезную бездну его единственного глаза.

Даша вздрогнула. Ей показалось, что этот Стужев, созданный ее воображением, появился в зеркале, прямо рядом с Фабини, а затем легким движением отстранил учителя и сделал шаг в ее сторону. Протянул ей руку, и казалось, эта рука вот-вот покинет зеркало, появится перед ней наяву, коснется ее лица.

— Что такое? — спросил Фабини. — Что вы там видите? Сопротивляйтесь этому!

Но отчего-то Даше совсем не хотелось сопротивляться. Напротив, она сделала к зеркалу шаг и почувствовала, как ее губы сами собой приоткрылись. Кажется, он хотел что-то ей сказать. А быть может, даже и ничего не говорить, а просто сделать,