Весь Пол Андерсон в одном томе - Пол Андерсон

это поверить, — сказала она. — Я бы подумала, что он пытается рассказать мне какую-то историю по каким-то неизвестным причинам. Но здесь с ним был тот, второй человек, и если бы не их крашеные волосы, я не смогла бы их различить — и ты тоже был с ними и, кажется, принимал эту историю. — Она схватила его за руку. — Это правда? Мой муж на самом деле мертв?

— Не знаю, — сумрачно ответил он. — Думаю, они говорили правду, но откуда мне знать?

— Тут затрагивается больше, чем мой здравый рассудок, — устало сказала она, — я должна это знать, чтобы рассказать Джимми. Сейчас я ничего не могу сказать.

Розенберг смотрел в землю. Слова исходили из него медленно и очень мягко:

— Думаю, для тебя самым выигрышным вариантом будет потерпеть какое-то время. Это какой-то большой, может быть, самый большой секрет во Вселенной. И он либо очень хороший, либо очень плохой. Я бы предпочел верить, что он хороший.

— Но что ты об этом знаешь? — Она впилась взглядом ему в глаза, он не мог отвести их, а ее рука со слепой силой вцепилась в его руку. — Что ты можешь мне рассказать? Что ты думаешь?

Он провел тонкой, в синих венах, рукой по своим седеющим волосам и перевел дыхание.

— Ладно, — сказал он. — Думаю, существует, вероятно, множество этих идентичных ооновцев. Мы знаем, что их насчитывается — насчитывалось — три, и у меня создалось впечатление, что их должно быть больше. Почему бы и нет? Этот Лампи — иностранец; у него акцент; так что, если они находятся по всему миру…

— Ооновец. Это отвратительное слово. Словно они не люди.

— Нет, — мягко сказал Барни. — Думаю, тут ты не права. Они — ну, я знал их прототип, и это человек.

— Их — нет! — Она чуть не вскочила на ноги. — Кто он?

— Его звали Стефен Ростомили. Он был моим лучшим другом в течение пятнадцати лет.

— Я никогда о нем не слыхала. — Голос ее был хриплым.

— Вероятно, и не услышала бы. Он долгое время был в космосе. Но его имя все еще поминают на планетах добрым словом. Ты можешь и не знать, что такое клапан Ростомили, но это было его изобретение. Он изобрел его за неделю ради выгоды, продал за хорошую сумму и пропил деньги. — Розенберг грустно усмехнулся. — Эта пьянка вошла в историю. Но клапан много значил для марсианских колонистов.

— Кем он был?

— Он никогда особо не распространялся о своей биографии. Полагаю, он был европейцем, вероятно, чех или австриец. Он, должно быть, героически сражался в подполье и в рядах партизан, воевавших во время Третьей мировой. Но это как-то сделало его непригодным для оседлой карьеры. Со временем жизнь наладилась, но Стефен привык воевать и не смог приобрести мирную профессию. Он скитался по всей Земле какое-то время, принимал участие в сражениях, все еще продолжавшихся в некоторых регионах — знаю, что он был с силами ООН, подавлявшими Великий Джихад. Но его тошнило от убийств, как и любого бы нормального человека на его месте. Несмотря на свое прошлое, миссис Доннер, он был одним из самых нормальных людей, каких я когда-либо знал. Так что однажды он обманом пробрался на космический корабль — степени у него не было, но Стефен в страшной спешке изучил инженерное дело, и весьма в этом преуспел. Я встретил его на Венере, проводя вокруг изыскания; может, я и не выгляжу похожим, но я геолог и минералог. Мы закончили на Марсе. Помогали строить Сухой Каньон, участвовали в некоторых работах по усовершенствованию плантаций, занимались старательством, картографированием и изысканиями, и разведкой — мы должны были перепробовать все. Он умер пять лет назад. Обвал. Я похоронил его там, на Марсе.

Деревья вокруг шелестели на ветру.

— А эти другие — его сыновья? — пролепетала она. Теперь она немного дрожала.

Розенберг покачал головой.

— Невозможно. Это все он сам. Стеф, до самой последней черточки, оживший и снова молодой. Никакие дети не могут быть столь похожи на своего отца.

— Нет-нет.

— Стеф был человеком, насквозь, во всех отношениях, — сказал Розенберг. — Но он также был весьма близок к тому, чтобы быть суперменом. Подумай о препятствиях на его пути: детство, прошедшее во времена Второй мировой войне и ее последствиях, юные годы, потраченные в Третьей мировой, бедный самоучка, лишенный корней. И тем не менее он был уравновешен и нормален, мягок. Но иногда жестокость необходима и Стефен превращался в адскую кошку. Его любили и мужчины, и женщины. Он изучил около дюжины языков, и прочитал множество книг, которые были непонятны даже для многих профессоров. Стефен был хорошим музыкантом и сочинял песни — хулиганские, но хорошие. Их все еще поют на Марсе. Он был художником, создал несколько прекрасных фресок, представил марсианский пейзаж так, как ни один фотоаппарат его не показывал, хотя и с фотоаппаратом он прекрасно управлялся. Я уже рассказывал тебе о его изобретениях, и у него были умные руки, это любят машины. В свои шестьдесят лет он мог потягаться с любым юнцом. Он… к чему продолжать? Стефен был хорош во всем.

— Знаю, — ответила она. — Мартин был точно такой же. — Ее мимолетная улыбка была тоскливой. — Поверь мне, потребовалась чертова уйма времени, чтобы подцепить его. Было настоящее соревнование. — Спустя мгновение она задумчиво добавила: — В каждом поколении всегда появляется несколько таких людей. Это просто вопрос счастливой генетической случайности. Некоторые из них входят в историю. Подумай о Микеланджело, Веспуччи, Рэлее — людях, работавших во всех областях: науке, политике, войне, инженерии, исследованиях, искусстве, литературе. Другие не были заинтересованы в славе, или, может, им не повезло. Как твоему другу.

— Я не знаю, какова связь тут с этими ооновцами, — сказал Розенберг. — Стеф никогда не говорил мне — но разумеется, он бы должен был поклясться хранить это в тайне, или это могло быть сделано без его ведома. Только что было сделано? Дупликация материи? Не думаю. Если ООН владеет дупликацией материи, она бы не попала в такое затруднительное положение, как сейчас. Что было сделано — и зачем?

Дженни не ответила. Она сейчас смотрела в сторону, через ущелье, на высокую ясную красу гор за ним. Они расплывались в ее глазах. Внезапно она поднялась и ушла.

XIII

Вокруг джета была ночь звезд и струящегося ветра. Луна стояла низко, бросая мост размытого света поперек бурной безбрежности Атлантики. Один раз, далеко в стороне, мелькнул одиночный прочерк, словно от сгоревшего вверху метеора, след уходящей в