Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

тяжёлым, тяжелее зимы, что южнее будет худо, очень худо, и что места, где будет худо, я держал за зубами и не называл даже себе. Знание это лежало во мне не числом и не картой, а тяжестью, которую несёшь заранее, до того, как она настала.

И вот с этой тяжестью надо было жить. Не дотягивать до конца, выгадывая, а просто работать в долгую, как работают на войне, которая не кончится завтра. Зима этому и научила. Это был её единственный итог, который я уносил в тыл, кроме пустых капониров и тетрадки в нагрудном: умение нести длинное.

Я снял рукавицу и положил ладонь на крыло.

Зимой, в такую же ночь, я клал перчатку на лонжерон, и иней под перчаткой не таял, и это значило, что холод сильнее тепла руки. Теперь рукавицы не было нужно. Металл под голой ладонью был не холодный. Он держал тепло прошедшего дня, отдавал его медленно в ночь, и под рукой было тепло — не от меня, а от него, от машины, от апреля, от земли, которая отошла от мороза и больше не возьмёт его до осени.

Я постоял так. Часовой прошёл у мастерской и обратно. Где-то за лесом, на железной дороге, простучал состав — на запад, к фронту, гружёный.

Семёрка стояла под рукой. Металл был тёплый. Начинался май.

Константин Градов

Штурмовик. Дон.

Глава 1

«Тыловой»

Шестого мая, к обеду, Прокопенко закончил перебирать у семёрки правую стойку шасси.

Я подошёл, когда он уже укладывал ключи в ящик и не торопился, как всегда. Ящик стоял у него под коленом, инструмент он отбирал по одному, обтирал тряпкой и клал в свои гнёзда. Тряпка была серая, с тёмными разводами по краю, и пахла маслом так, как пахнет за неделю работы без перерыва. День был сухой, и под колёсами семёрки грунт был жёсткий, не зимний. Тень от крыла лежала на земле длинная, ровная, и я остановился внутри этой тени, чтобы не светило в глаза.

— Андрей Николаевич смотрел? — спросил я.

— С утра, — отозвался Прокопенко, не выпрямляясь и продолжая прятать ключи. — Сказал, поставлю шток — пусть гоняет на земле сколько хочет. До конца недели на воздух не выпустит.

— А ты что, ставишь?

— А я ставлю, — Прокопенко снова склонился к ящику, и я постоял молча. Левая стойка стояла как стояла, правая теперь блестела свежей смазкой по тяге, и видно было, где он подгонял. У торца тяги осталась светлая полоска — там, где металл подтачивал напильником, чтобы лёг как надо. Зимой он бы это делать не стал. Зимой шток шёл в смазке, а под смазкой — иней с прошлого вылета, и работать с напильником у тебя на голых пальцах не получалось при минус двадцати. Теперь работалось. Прокопенко не торопил руки и не торопил время. Он раскладывал инструмент по гнёздам так, словно у него этих гнёзд и этих ключей будет ещё много лет вперёд, и каждый ключ должен лежать на своём месте. У меня было ощущение, что он чувствует это «много лет вперёд» лучше, чем я, и держит за нас обоих.

Я снял рукавицу, которую держал в руке без надобности, и положил ладонь на крыло.

Металл был тёплый.

Не от меня. От солнца, которое к обеду набрало силу и грело покрашенный верх крыла так, что под рукой держалось спокойное тепло, без всякого холода снизу. То самое тепло, которое перед маем под Старицей я держал в темноте, ночью, у крыла, а теперь оно было днём, и было его много, и оно было общим. Полоса лежала под ветром, и ветер шёл с юго-запада, тёплый. Где-то у леса заводился ЗиС, потом захлебнулся и ровно загремел. По дальнему краю аэродрома два бойца с лопатами утаптывали отвал.

— Григорий Тихонович, — позвал я, — колёса у семёрки как?

Прокопенко не торопясь распрямился, отёр ладонь о голенище.

— Колёса как колёса. Резина старая, но до лета доходит, — он сощурился на правое колесо, словно оно могло возразить. — К новой машине новые ставить будем. До тех пор так.

— До какой такой новой? — спросил я, понимая, что услышу.

— Какие пришлют, такие и поставим, — Прокопенко переложил последний ключ в гнездо и захлопнул крышку ящика.

Это было всё, что он мог сказать. Слухи про новые машины ходили по полку с конца зимы: с задней кабиной, со стрелком, с пулемётом сверху. Слухи росли и тонули. Прокопенко в слухах не участвовал. Прокопенко делал то, что лежало под рукой, и оставался при том, что лежало под рукой. Это была его манера, и она у меня держалась с лета сорок первого как одна из самых надёжных вещей в этом мире.

— Шестакова машина? — спросил я. — Левая стойка как себя ведёт?

— Шестакова я делал в апреле. Третьего числа, — Прокопенко помолчал, прикидывая. — Шток не подтачивал, у него под смазкой нормально лежит. У вашей подтачивал, потому что у вашей в декабре била осколком в ободок гнезда, и я тогда выправлял, а после выправки ходило с зазором. Теперь не ходит.

— Гладкова? Морозова?

— У Гладкова порядок. У Морозова — тоже. А Ковальчука гоняю по второму разу: у него масло не то заливали в феврале, у нас тогда из эскадрильского запаса кончилось, а из общего привезли с примесью. Никто не виноват. Но мотор после того ходит хуже. Гоняю — пройдёт.

Я перевёл взгляд в сторону капониров, где стояли остальные машины эскадрильи. Они отсюда виделись маленькими, тёмными, ровно расставленными по линии, как игрушки на полке. Гладкова, Морозова, Тихонова, Захарова, Шестакова, Ковальчука — шесть машин у мастерской и моя седьмая здесь, под рукой у Прокопенко. Восемь в строю, считая моторный фонд. Зимой у меня было меньше. Зимой, в феврале, в воздух выходило четыре, иногда пять. Теперь восемь стояли в строю и ждали. Это было больше, чем мне привычно было видеть с лета сорок первого, и я не сразу к этому привык.

Я ещё раз обвёл глазами семёрку. Машина стояла прямо, лыжи давно ушли в склад, под колёсами был сухой грунт. На борту, у цифры семь, осталась светлая щербина после зимы — там, в феврале, чиркнула пуля, не пробив. Краску потом подправили, но след всё равно остался: тон