"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

— Григорий Тихонович.

— Алексей Петрович, — он распрямился от лонжерона. — Машина готова. Полные.

— Хорошо. Документы?

— У Бурцева. Всё к шести подпишут, я к шести вернусь — добью носовой щиток и закрою.

— Закрой раньше. В пять вылетаем.

— Знаю, закрою к шести точно.

Он опять опустился к лонжерону. Я постоял ещё минуту, глядя, как над дальним капониром поднимается тонкая струйка пара — кто-то из техсостава прогревал на минимальных оборотах ещё одну машину. Прокопенко при мне закрутил последний болт по щитку, защёлкнул крепления, отёр ладонь и кивнул мне в сторону кабины. Я положил планшет на крыло.

К пяти полоса заполнилась гулом. Восемь моторов на разных оборотах одновременно — это было то, что я с зимы не слышал в такой плотности: в Ржеве по плохой погоде в один утренний вылет редко поднималось больше четырёх машин. Сейчас на лётный перегон шла вся эскадрилья.

Я ещё с подножки оглянулся на полосу. Землянки за деревьями уже стояли неприветливые — пустые. Хрущ собирал последнее у мастерской. Бурцев у дальнего конца стоял в шинели и смотрел вслед, как наземка прятала в полуторки последние ящики; молодых я отсюда не разглядел, они, видимо, уже сидели в кузове. Бабенко я узнал бы по росту, но не разглядел и Бабенко.

Я залез в кабину. Защёлкнул фонарь.

— Семёрка — на полосу, — обронил я в шлемофон.

— Семёрка готов, — ответил Прокопенко с земли, не поднимая головы.

Я выкатил на полосу первым.

* * *

Перегон до Мичуринска занял два часа сорок минут.

Шли низко — на восьмистах, под слабой облачностью, чтобы не уходить в облака на маршрут и не разваливаться по группе. Захаров шёл справа в полукабельтове, чуть выше; пара Гладков — Шестаков и пара Морозов — Тихонов шли клином сзади. Ковальчук, Сёмин, Панин — отдельным звеном, мной не разглядываемым, я их видел только в зеркале. Машина шла. Прокопенко её сегодня собрал спокойно, без перетяжки, без люфтов, и она у меня в первые минуты держала курс почти без поправки.

Земля под крылом шла на юго-восток. Лес — Калининская — Тверская — потом сменился перелесками, потом полями, потом редким перелеском с тонкими берёзами. Я знал эту землю по карте, но не по полёту. Внизу один раз прошёл железнодорожный мост — узкий, серый, через речку без названия, и от моста на запад тянулся прямой след колеи. Состав я не разглядел — то ли его не было, то ли он стоял в лесу.

В районе Мичуринска полоса оказалась мокрая. Накануне там прошёл дождь, и грунт был тёмный, плотный, но мягкий. Я сел первым, прокатился до конца, развернулся в углу. Захаров сел вторым, потом Гладков — Шестаков, потом остальные.

— Гладков, — окликнул я в шлемофон уже на земле, скинув одну скобу. — Слышишь меня?

— Слышу, командир, ровно.

— Машины — заправляют. Через час — дальше. Иди к местному штабу, узнай метео.

— Понял, иду в штаб, — он распрямился у своей машины.

Я слез с крыла. Местный техсостав уже подкатывал стартёр и заправщик. Их старшина — кадровый, лет тридцати пяти, с твёрдой посадкой плеч и со ссадиной на левой скуле, ещё свежей — подошёл ко мне с папкой.

— Командир первой эскадрильи сто сорок седьмого штурмового авиаполка, старший лейтенант Соколов.

— Старшина Калинин, БАО двадцать четвёртое. Перегон через нас четвёртый за неделю. Заправляем по списку, машинам — час. Запас масла — есть.

— Хорошо, спасибо за приём.

— У вас в списке восемь машин. Видим восемь. Лишних нет.

— Лишних нет, всё совпадает.

Калинин что-то отметил карандашом в папке и пошёл к моей машине первым. Я остался на краю полосы, постоял с минуту, посмотрел вдаль, на восток, куда нам предстояло идти ещё дальше — туда, где земля плоская, и нет лесов, и нет рек, кроме одной большой и тяжёлой. Я знал, что мы выйдем к ней не сегодня. Сегодня — пройдём ещё двести шестьдесят километров, и сядем на полевой грунт у Анны, на временно подготовленной полосе восьмой воздушной армии.

* * *

Аэродром у Анны открылся под крылом в три тридцать вечера четвёртого числа.

К этому часу я успел отвыкнуть от вида ровной земли. После Калининской с её перелесками и оврагами, после Мичуринска с его мокрым грунтом и сосновыми посадками по дальнему краю, после двух часов полёта над лесостепью — здесь земля под крылом была плоской на всех направлениях. Полоса лежала косо относительно ветра, по диагонали к низкому редкому посёлку с серыми крышами и пыльной центральной улицей. С восточного края полосы виднелась узкая полоса леса — то ли посадка, то ли остатки рощи. С западного — степь до горизонта, в которой одиноко стоял шест с белой тряпкой на нём; это, видимо, был ориентир для глиссады.

Я сел вторым после ведущего предыдущей пары — Гладкова, который шёл сегодня впереди по моей подсказке, потому что под Анной он бывал в сорок первом и помнил эту полосу. Захаров сел за мной. Машина шла по сухой пыли, поднимая её за хвостом длинным шлейфом; шлейф этот, тонкий и плотный, тянулся за нами метров на сорок. Это была первая встреча с южным грунтом, и она была сразу с пыли. Я знал, что эта пыль теперь будет с нами до сентября — на бортах, в фонарях, в шлемофонах, в карманах гимнастёрок.

На земле нас встретил капитан с авиационной нашивкой и с двумя бойцами при ракетнице. Капитан был немолодой, лет сорока, с обветренным лицом и с короткой светлой щетиной по нижней челюсти. Он представился по форме — комендант временного аэродрома Анна, капитан Сухоруков, БАО двести двенадцатый — и предложил пройти к капонирам, которые тут были не настоящие капониры, а просто отвалы земли в виде подковы, по краю поля. Капониры были новые, свежекопаные, и над их валами ещё стояла пыль от лопат вчерашнего и сегодняшнего дня. Запах земли был сухой, степной, с травяной нотой полыни. Эта полынь шла полосами в десяти шагах за валом, и Сухоруков, проходя мимо, негромко обронил, что её здесь много и она местная, и что ей пользуются хозяйки в Анне для отпугивания моли в шерстяных платках, а летом ещё ставят пучок в погреб от мышей. Я слушал не сразу его, а одной частью