"Дорогой барон". Компиляция. Книги 1-41 - Сириус Дрейк

— Помилуйте, Сергей Михайлович, — гость приложил руку к груди с фальшивой искренностью. — Речь о вашей безопасности. И безопасности вашей семьи. Ведь ваш зять, Михаил Кузнецов, сейчас находится в состоянии… конфронтации с Российской Империей. Его действия на Сахалине наносят ущерб престижу и экономике нашей страны. Ваше молчаливое одобрение, ваша… пассивность, могут быть истолкованы определенными кругами как поддержка сепаратиста.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Нам просто нужно понять, на чьей вы стороне, генерал. Готовы ли вы использовать свои ресурсы и свой авторитет для защиты интересов Империи? Или ваши семейные узы крепче присяги?

Кутузов медленно поднялся. Его широкая спина выпрямилась, и он снова стал главнокомандующим, перед которым трепетали маршалы.

— Моя присяга была дана Российской Империи, а не отдельным личностям, которые пытаются править ею из тени, — его голос загремел, заставив люстру слегка звенеть. — Моя верность — народу и стране. А что касается моей семьи… — он посмотрел «советнику» прямо в его ледяные глаза, — это мое личное дело. И если кто-то попытается использовать моих близких как рычаг давления, он очень быстро поймет, почему мои солдаты до сих пор называют меня «сильнейшим генералом современности».

В кабинете повисла напряженная тишина. Даже Пушкин замер, впечатленный внезапной мощью, исходящей от старого военачальника.

«Советник» ничуть не смутился. На его губах играла легкая, почти незаметная улыбка.

— Ясно. Благодарю за откровенность, генерал. Мы поняли друг друга. Уверен, ваша… принципиальность будет должным образом оценена. Всего наилучшего.

Он так же молча вышел, как и появился.

Когда дверь закрылась, Кутузов тяжело опустился в кресло. Рука, сжимающая стакан, напряглась и на пол посыпались осколки.

— Сергей? — тревожно спросил Пушкин.

— Это была не проверка, Саша, — прошептал Кутузов. — Это было объявление войны. Тихой, подлой, но войны. Они знают про внука. И теперь я стал для них мишенью. Или инструментом.

Он посмотрел на Пушкина, и в его глазах горел старый, знакомый всей Европе огонь.

— Готовься, поэт. Спектакль окончился. Начинается настоящая битва. И на этот раз сражаться нам придется не на полях сражений, а в тенях, где удар в спину можно ждать даже от союзников.

Пушкин слегка улыбнулся.

— Вот это мне нравится, Сергей, — по его телу пошли легкие волны энергии. — Тогда, если ты не против, этот советник будет моим.

— Боюсь, надо действовать не так, как ты привык, Саша…

* * *

Москва.

Улицы.

Столица Российской Империи жила своей обычной, шумной и беспечной жизнью. По мостовой цокали копыта лошадей, громыхали колесами автомобили, а пешеходы спешили по своим делам, кутаясь в пальто от пронизывающего зимнего ветра. Ничто не предвещало беды. Разве что самые чуткие из магов могли почувствовать легкое, едва заметное давление в воздухе — будто над городом сжималась невидимая пружина.

На одном из оживленных проспектов, возле здания Министерства Финансов, молодой курьер в пуховике остановился, чтобы зашнуровать сапог. Поправив шнурок, он небрежно провел мелом по цоколю гранитной стены, оставив короткую черточку. Символ был столь мал и незначителен, что его бы приняли за обычную грязь. Но для своих он означал: «Канал связи открыт. Готов к приему».

Через два квартала от него, в небольшом, но уютном кафе «У Анжу», где собирались столичные литераторы и художники, милая барышня с рыжими локонами заказывала вторую чашку шоколада. Передавая пустую чашку официанту, она ловко вложила в блюдце свернутый в трубочку клочок папиросной бумаги.

— Спасибо, вам тоже прекрасного дня, — улыбнулась она, и ее глаза на мгновение встретились с глазами официанта. Никаких слов. Только легкий кивок. Записка с данными о передвижениях высокопоставленных офицеров Генштаба перешла из одних рук в другие.

А на Ильинке, возле одного из многочисленных банкирских домов, солидный господин в шапке-ушанке и с тростью, внешне ничем не отличавшийся от сотен других дельцов, на ходу столкнулся с каким-то молодым человеком.

— Ах, простите, ради бога! — воскликнул молодой человек, подобрав с мостовой выпавший у господина портфель.

— Пустяки, не беспокойтесь, — буркнул тот, забирая свой кейс. Никто не заметил, как за долю секунды портфели были ловко подменены. Теперь в руках у человека в котелке находился комплект чистых бланков с гербовой печатью Военного министерства и подписями, идеально подделанными лучшими граверами тайной организации.

Все эти люди — курьер, барышня, банкир — не были похожи на шпионов. Они не прятались в подворотнях и не стреляли из карманных пистолетов. Они были винтиками огромной, бесшумной машины, которая начала свою работу. Они были идеальными агентами, потому что выглядели и вели себя как все.

Но самый важный сигнал был передан в самом сердце государственной машины. Новый секретарь канцелярии Петра Первого, склонившись над кипой документов на подпись, с легким вздохом положил на стол папку с грифом «Совершенно Секретно. Сводка по армейскому довольствию».

Петр, пролистывая бумаги, лишь мельком пробежал по ней глазами и, не обнаружив ничего подозрительного, поставил внизу свою размашистую подпись.

Он не заметил, что один из пунктов, касавшийся морального духа войск в Прибалтийском округе, был сформулирован особым образом. Фразы «войска демонстрируют несгибаемую верность Престолу» были заменены на сухие, казенные «наблюдаются отдельные случаи недовольства задержкой жалования». Непроверенные слухи о нескольких пьяных драках подавались как «учащение фактов неповиновения офицерскому составу».

Это была информационная мина замедленного действия. Она не взорвалась бы громко. Она должна была тихо отравить сознание самого могущественного человека Империи, посеяв в нем семена сомнения в собственной армии в тот самый момент, когда на горизонте сгущались настоящие тучи.

Ни один выстрел не прозвучал. Ни одно заклинание не было произнесено. Но враг, невидимый и безликий, уже был здесь. Он вплетал свои нити в корни столицы, и с каждой минутой его паутина становилась все прочнее.

* * *

Сахалин.

Ночь.

Я сидел в кресле-качалке в углу детской, делая вид, что сплю. Чтобы наблюдать за окружением, мне не обязательно было открывать глаза. Через несколько деталек Болванчика я прекрасно видел, как лунный свет падает на две детские кроватки, подсвечивая два крохотных лица. Витя посапывал, засунув пальчик в рот, а Аня, наоборот, спала расставив руки и ноги в стороны, словно маленькая звездочка.

Но эта тишина в доме была обманчивой, почти звенящей. Идеальная приманка.

— Чувствуешь? — прошептала Лора. — Они должны были прийти, рано или