Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

мешковины висел криво, и из-под него тянуло сухим степным воздухом. Над дальним краем поля где-то лаяла собака — другая, не та, что в Анне. Эта была басовитее, по голосу — крупная. Я её услышал один раз и больше не оглядывался.

Между Калачом и Каменск-Шахтинским, который Кулагин сегодня про себя считал, — двести десять километров. Между Калачом и Воронежом — двести двадцать на северо-запад. Между Калачом и Сталинградом — около ста шестидесяти на юго-восток. Я эти расстояния посчитал в первый вечер, как обычно считают расстояния в новой точке. На завтрашнее утро у меня был назначен короткий разведочный пролёт с Захаровым — оглядеть полосу работы на ближайшие дни, до Серафимовича. По карте я уже примерно представлял, что мы увидим: тонкую линию Дона по западному горизонту, плоскую низменность, редкие посадки. Через три дня там пойдут немецкие колонны на юго-восток, и мы по ним будем работать с эрэсами и бомбами, как работали под Воронежем и под Россошью. Между «работали» и «будем работать» лежали ещё двое суток обустройства на новом месте, и эти двое суток у меня по плану шли как переходные. Я закрыл глаза, и где-то за пологом, далеко за полосой, басистая собака пролаяла ещё раз и стихла. Степь к ночи в Калаче была более сухой, чем в Анне. Я заснул быстро, без обычных мыслей о расстояниях до фронтов и до родных мест людей моей эскадрильи и без обычных перечислений в голове на ночь, которые в Кашине шли ровными списками, а в Калаче сегодня не пришли.

Глава 12

«Меняем полосу»

К восемнадцатому июля Калач для нас перестал быть новой полосой.

Это произошло не специально — просто за четыре дня все основные привычки полка переехали из Анны сами, без переучивания. Землянки моя и Прокопенко стояли по той же схеме, что в Анне: моя справа от мастерской, его слева, наши порядки в течение дня были те же, ужин у меня к семи. Гладков с гармонью обустроился в общей землянке третьего звена. Кравцов с политработническими бумагами — у штабной, в отдельной полуобрезанной палатке, к которой за два дня успел приделать настоящий стол. Все эти переезды у нас в полку проходили быстро, потому что в полку с лета сорок первого никто на новое место с собой не возил привычек больше необходимого.

Цели работы из Калача сдвинулись: теперь это была не дорога Старый Оскол — Россошь, а полоса между Серафимовичем и Клетской, по правому берегу Дона. По этой полосе с юго-запада, со стороны Миллерово, шли немецкие части — мотопехота, артиллерия, обозы, изредка танки. По разведсводке за семнадцатое июля в полосе наших работ был замечен передовой отряд третьей танковой дивизии, движущийся к Дону. По сводке за восемнадцатое — то же.

Полк работал по два вылета в день, с прикрытием десятого ИАП. Пара Як-1 от десятого подходила к нам теперь не с Бутурлиновки, а с другого аэродрома — десятый перебазировался одновременно с нами, в Серафимовский район. Расстояние между нами и истребителями стало короче, и прикрытие поспевало без задержек.

У семёрки за неделю в Калаче появились две новые мелкие пробоины — в правое крыло и в стабилизатор. Обе осколочные, обе вскользь. Прокопенко заклеил их к утру следующего дня после каждой. Машина шла.

Утром восемнадцатого Кожуховский нашёл меня у штабной с обычной отметкой.

— Алексей Петрович, по машинам. Сегодня — устно, из дивизии — «к августу». Не к началу августа, не к середине — просто «к августу». В очередной раз.

Я ответил, что принял, и не стал уточнять. Кожуховский передал в этой неделе уже две отметки подряд, и в каждой формулировка была у дивизии чуть размытее предыдущей. По этой размытости я понимал, что машин у дивизии нет, и что они сами не знают точно, когда сдадут нам, и что ответы они дают по тому, что им сказали в последнем разговоре с Москвой. В Москве у завода серия идёт; в части она пока не доходит. Между Москвой и нами стояло ещё несколько передаточных контор, и эти конторы у дивизии не были в зоне влияния.

К обеду я зашёл в землянку третьего звена — у Гладкова сегодня машина была на ремонте, у Бабенко свежий ремонтный осмотр от Хруща, и оба сидели в землянке без работы. Гладков перебирал гармонь у себя на нарах, Бабенко лежал, читал газету. Кулагин с Воробьёвым были у Морозовой машины с мотористом.

— Жорка, — обронил я с порога. — Машины в августе.

Гладков поднял глаза от гармошки, посмотрел на меня одним коротким взглядом, потом обратно на язычок.

— Августа долго ждать в этом июле, командир, — отозвался он негромко. — Я тебе так скажу: за июнь нам обещали машины три раза, за июль — два, и за каждое обещание мы остались на старых одноместках. К августу обещают — четвёртое. Я этого четвёртого по моему счёту считаю как «не считаю».

— Я тоже не считаю четвёртое.

— Значит, мы по этому пункту с тобой одинаково.

Гладков подвернул крепление язычка, провёл пальцем — пробный звук. Звук вышел чисто. Гладков повторил его второй раз, потом отложил клинышек и отёр ладонь о голенище. Бабенко из-за газеты ничего не сказал, но газета у него над глазами слегка опустилась — он слушал, не вступая. Это была у Бабенко его собственная манера, появившаяся с конца июня: слушать, не вступая.

* * *

Двадцатого июля к обеду пришёл эшелон с почтой.

Это был не первый почтовый эшелон в Калач — почта в новую полосу шла с задержкой, и за неделю в Калаче до сегодня мы получили только три коротких связки. Двадцатого пришла большая связка — за две недели с Калача и за неделю накопленной в Бутурлиновке. Кравцов разбирал её сам, как обычно, в палатке у штабной. К пяти вечера он вышел с папкой и пошёл по землянкам с разноской.

Кравцов с папкой шёл от штабной к капонирам — он по землянкам разносил в этот раз не сам, а через своих писарей, а сам шёл лично к комэскам, потому что в эту связку накопилось служебных бумаг по эскадрильям. Я его встретил у крыла семёрки. Кравцов отёр пот с виска ладонью — день был жаркий, к четырём подкатило за тридцать — и достал из папки четыре конверта.

Первый — от Тани, толстый, на полный