Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

Кожуховский не ответил и пошёл к штабной палатке. Я постоял у крыла полуторки. На пыльном борту полуторки осталась тёмная полоса от Морозовского сидения — он, видимо, по дороге не вставал, и за одиннадцать дней пути на гимнастёрке у него осталось ещё одно пятно, теперь с дороги.

* * *

Вечером пятого числа за день до прихода машин Кулагин пришёл ко мне в землянку.

Это был третий раз за лето, когда Кулагин стучал в косяк моей двери — первый был в Кашине двенадцатого июня, второй в Калаче двадцатого июля, третий — сегодня. По форме стука я по-прежнему узнавал, что у него есть что-то, и сегодня — без сомнений.

— Командир, разрешите.

— Заходи, Григорий, садись.

Он вошёл, прикрыл дверь. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, открытая на сегодняшней странице с расписанием на пятое августа. Кулагин на неё не посмотрел. Он постоял у двери секунду.

— Из Каменска опять пришло. Сегодня. Через дивизионную связку.

— От кого пришло?

— От бабки по матери. Мать в больнице. Каменск пока ещё наш, но к пятнадцатому-двадцатому, по слухам, фронт там будет.

— Когда мать в больницу?

— Двадцатого июля. Желудок. Бабка пишет — слабенькая. Доктор обещает через неделю на ноги, но без обещания.

Я постоял с минуту. Кулагин стоял, не торопя. У него за месяц в Калаче выработалась эта манера — сообщить и стоять до решения, не давая мне выйти из ответа быстро.

— Григорий, по обстановке. Каменск в зоне фронта будет к концу августа. Бабка с матерью — там. Эвакуация для гражданских уже идёт, по той линии куда. Если они не эвакуируются сами, придёт момент — будет поздно. У нас в полку по сводкам ясно: к двадцатому числу немцы выйдут к восточному берегу Дона на широком фронте. Каменск — на правом берегу Северского Донца, в ста километрах от Дона. Это не сразу, но скоро. Я тебе не могу сказать точную дату по Каменску, потому что точной даты не знаю, но контур у меня в голове такой.

— Я знаю всё это, командир.

— Я отпуска тебе дать не могу. У нас послезавтра — машины. С пятого по двадцатое — сплошная работа.

— Я знаю и это, не прошу.

— Что ты можешь сделать — написать письмо. На бабке адрес есть?

— Есть. На отце адрес есть. Я ему писал в апреле, ответ — в мае, через колхоз. На колхозный адрес отец отвечает.

— Сегодня напиши отцу. Скажи: эвакуация, если можно — пусть сейчас, не к двадцатому. Я могу попросить Бурцева — он передаст письмо по политлинии, оно пойдёт быстрее.

Кулагин подумал секунду. Я по его лицу видел, что он эту опцию у себя в голове уже прокручивал, и что моя подсказка совпала с тем, к чему он сам шёл. У него за месяц в Калаче эта манера у меня в кабинете была вторая — прийти с готовым решением и просить от меня только подтверждения. В Кашине двенадцатого июня он был ещё другим: пришёл с вопросом, не с решением, и спрашивал, наш ли Каменск. Сегодня он пришёл с готовой формой: эвакуация через политлинию. Я ему её только закрепил. Это была траектория, по которой Кулагин в полку шёл от молодого ведомого к лётчику, способному самому принимать решения по своему — медленная, точная, без рывков. Я её у себя в голове отметил отдельно: «Кулагин к августу — почти готов на ведущего пары». До ведущего пары он у меня не дойдёт в этом томе, потому что Морозов сегодня вернулся, и место ведущего во второй паре — за Морозовым. Кулагин у Морозова в ведомых ещё месяц-полтора. Это нормально.

— Хорошо, командир. Я напишу до полночи. Отдам Бурцеву утром.

— Хорошо, тогда так и сделаем.

— Спасибо, командир, за помощь.

Он показал на карту и вышел. Я остался один. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, и в ней под пятым августа я отдельной строчкой записал: «Кулагин — мать в больнице с 20.07, бабка пишет, Каменск к концу августа. Письмо отцу через Бурцева по политлинии — пойдёт 6.08 утром».

Я закрыл тетрадку. На стене землянки висел керосиновый фонарь, и его свет лежал на столе пятном. В углу полога у двери шевельнул сквозняк. Где-то снаружи прошёл часовой — тяжёлые сапоги по плотной земле, размерно. Завтра в шесть мы пойдём на работу, как и каждое утро с двадцатого июля. Послезавтра прилетят машины. Послезавтра вечером в моей семёрке сзади будет сидеть Михаил Ковальчук, сегодня девятнадцатилетний курсант стрелка-радиста, родом из Лохвицкого района Полтавской области. Между «сегодня» и «послезавтра» лежала одна ночь, одно утро работы, и один день ожидания. Я подумал об этом не специально — просто посмотрел на свою тетрадку, и в ней под завтрашним числом было: «работа в полосе Серафимовического направления; машины — после возврата». Под послезавтрашним — пусто.

Под послезавтрашним должно было быть: «машины». И «Михаил Ковальчук — в задней кабине». Я этих слов в тетрадку сегодня вечером не записал. Запишу завтра. По эту неделю в землянке у меня на столе из плоских предметов: книжка Толстого (Шумилов, с двадцать восьмого июня), письмо Морозова из госпиталя (с двенадцатого июля), и сегодняшняя моя рабочая тетрадка. К пятому в землянку прибавится ещё один плоский предмет — список стрелков-радистов с моей подписью о закреплении за машинами. К десятому — журнал по новым машинам, который Бурцев обещал передать мне завтра утром. К концу августа — кто его знает, что прибавится.

Я постоял у стола, посмотрел на полку с книжкой Толстого Шумилова, на письмо Морозова из госпиталя. У стола сегодня к ночи прибавился ещё один листок — лист бумаги, на котором я по разговору с Гладковым тридцать минут назад набросал шесть мотивов: «Лучинушка», «Полюшко-поле», «Тонкая рябина», и три без названия — собственные. Я их записал не для журнала, а просто потому, что в эту ночь у меня в кадре оказалась его гармонь, и я по ней понял, что у Гладкова за лето сложился свой репертуар. Завтра — первый из двух последних дней без новых машин в эскадрилье. Послезавтра в Калач прилетят восемь двухместных Ил-2 с авиабазы под Камышином, и на одной из них в задней кабине будет сидеть Михаил Ковальчук. Я подумал об этом коротко и положил листок с шестью мотивами под книжку Толстого, как кладут