"Фантастика 2026-169". Компиляция. Книги 1-31 - Алексей Аржанов

у развалины замолчал. За ним Захаров, потом Гладков с Бабенко, по той же черте. Точку придавили в два захода, по своим не задели. Сошников отработал по чужому следу и вышел за Морозовым — держался он ровнее, чем неделю назад. Пошли на отход, к Волге, на сбор.

Из задней Ковальчуку весь удар был виден иначе, чем командиру: тот глядел вперёд, на цель, на гребень со своими, на трассу. Ковальчук глядел назад и вверх — туда, откуда придёт то, что командир не увидит. И докладывал коротко, как принимают доклад от исправного прибора, — вполуха: «верх чист», «справа выше пара, не к нам», «сзади чисто».

Над городом стояло то же, что стояло каждый день к этой неделе, — немецкие истребители. Перевес их в полку знали не по сводкам, а по тому, что они ходили над городом, когда хотели, парами и звеньями, и выбирали, кого взять. Над целью не трогали: над целью их работу делала зенитка. Брали на отходе, по одному, когда группа растягивалась и каждый шёл сам. Прикрытия не было — пара Яков ушла южнее. Шесть машин на малой высоте растянулись на отходе, и пять из шести были одноместные: голые сзади, лёгкая работа. Раз за тот отход Ковальчук их и засёк: пара мессеров прошла высоко, левее, не сходя, — поглядела и ушла к своим. Они не спешили. Над городом время работало на них.

* * *

— Сзади-снизу, под хвост! — Ровный голос Ковальчука сорвался. — Мессер! Снизу, из-под хвоста, метров четыреста!

Он засёк его первым и один. Немец заходил оттуда, куда пилоту взгляда не хватает: снизу-сзади, из ямы, закрытой всем телом машины. Для командира его не было. Для Ковальчука — был.

Немец знал работу. Шёл выше, в стороне, выбирал — мог взять любого из пяти голых. Взял семёрку, головную, зашёл так, будто хвост у неё пустой, как у остальных. Одноместный Ил-2 сзади слеп — ни глаз, ни ствола; дать в упор и уйти, и пилот до последнего не поймёт, откуда по нему.

Но сзади был Ковальчук. И немец шёл у него на глазах — а под ствол не шёл. Тот держался точно под килем, в слепой зоне УБТ, куда ствол не опускался. Ковальчук видел его весь, от винта до хвоста, и не мог достать: между стволом и мессером стоял киль семёрки, своя же машина. Дать очередь — срезать собственный хвост. Он водил стволом до упора вниз и упирался в ограничитель раз за разом; мессер был там, в полуметре за килём, виден и недосягаем, и полз вверх, в упор, будто на пустой хвост. Ещё немного — и он дал бы наверняка, в мотор, в кабину.

Он бил бы — да некуда было бить. Кричать «вижу» толку не было: видел он и так весь месяц. Толк был в одном — в стороне и высоте, чтоб командир положил машину туда, где киль уйдёт с дороги и немец выползет под ствол. Доклад был не словом — командой себе самому: продержать ствол доведённым до упора, пока хвост не отвалит, и не упустить серый силуэт из дуги ни на миг, чего бы машину ни кидало.

— В секторе нет! — крикнул Ковальчук. — Под килем! Не достаю!

Вот оно — то, для чего был уговор. Он засёк. Теперь дело командира.

Семёрку бросило в скольжение. Хвост ушёл вбок, киль отвалил в сторону — и мессер, что висел под ним недосягаемый, выполз из-за киля прямо в сектор. Командир клал машину вслепую, по докладу, отдавая немцу скорость и высоту из того скудного запаса, что был под килем; те секунды он отдавал, чтоб вывести немца стрелку под ствол, а не себе под мотор.

— Идёт в сектор! — Ковальчук поймал его. — Беру!

* * *

Сержанту Ковальчуку машина открыла немца в тот самый миг, когда командир свалил её в скольжение.

Он довёл ствол, поймал серый силуэт в кольцо — близко, метров двести, винт, жёлтый кок, тонкий нос, кресты на плоскостях — и дал. Коротко, по две-три, не выпуская из кольца, в упор, в мотор.

И лента стала.

Третье звено. То самое, капризное, что он ночью сажал раз пять, а Прокопенко предупреждал утром. Оно схватило на подаче, и УБТ замолчал с патроном в стволе. Полсекунды — а в эти полсекунды немец был перед ним, не отвернувший, заходящий в упор, и ствол молчал.

Думать было некогда, и Ковальчук не думал — руки сделали сами то, что отрабатывали всухую сто раз, ночью и утром, у стоянки. Левая сорвала застрявшее звено, выбросила его вон; правая посадила ленту обратно в приёмник, дослала; большой палец, не отпускавший гашетки, дожал. УБТ ударил снова — длиннее, ровно, зло.

Очередь легла мессеру в нос и по капоту — по капоту брызнуло искрами, металл по металлу, не пламя. От немца пошёл назад тёмный след — не то дым, не то выхлоп на полном газу, — и тот, не доведя атаки, рванул вниз и вправо, прочь, к городу, кувыркнувшись через крыло. Уходя, немец всё же дал — короткой, наугад, на отвороте, уже не целясь: трасса прошла по хвосту семёрки, в полуметре над головой стрелка, и ушла в киль и стабилизатор. Машину толкнуло.

Ковальчук проводил его стволом, но не выстрелил: в коробе осталась четверть ленты, а четверть он берёг. Бить надо, когда достанешь; этого он уже не доставал. Он отпустил гашетку, перевёл дух — впервые за эти секунды — и доложил командиру, что было по хвосту и сколько осталось ленты.

* * *

Командиру весь бой прошёл вслепую, по слуху.

Это Ковальчук понял по тому, как тот принял доклад. Самого мессера капитан так и не нашёл — клал машину по докладу, по тому, где немец был секунду назад; короткий удар сзади, тишина, удар снова — и по этой тишине между двумя ударами понял, что стрелок достал его, раньше, чем тот сказал. Толчок по хвосту командир принял спиной, через бронеспинку, выгреб обратно скорость и высоту, какие отдал немцу, и довернул на курс. Семёрка шла: мотор тянул, управление держалось, сзади больше никого.

— Киль, стабилизатор, — доложил Ковальчук, уже снова ровно. — Управление есть. Лента — четверть.

— Принял. Дотянем.

Сели на Конной к полудню.

* * *

Прокопенко обошёл семёрку от винта, по кругу, ведя глазами вдоль обшивки.

По хвосту отметины: киль пробит в