Весь Пол Андерсон в одном томе - Пол Андерсон

нам в тыл. Будик, мой мальчик, давай в седло, – он кивнул на привязанного рядом коня. – Доложи центуриону, что против нас не меньше сотни пиратов и нам пригодилось бы подкрепление.

Коританец четко отсалютовал, вскочил на коня и ускакал. Обращаясь к оставшимся, Эпилл продолжал:

– Располагаемся полукругом за линией укреплений. Я отрабатывал с вами этот маневр, так что пошарьте в памяти. Один на один каждый из вас управится с двумя варварами – тем более, они без доспехов. Дайте сперва поработать ловушкам и стрелкам. Миновав заграждения, дикари, надо думать, собьются в кучу и с воем кинутся к лесу. Тем, на кого они налетят, придется туго, но надо продержаться. Остальным – не терять меня из виду. Когда я подниму меч – вот так – все ко мне. Выстроим клин и, пока они будут разбираться с первыми, ударим в спину. Ясно? Тогда по местам. Держитесь, во имя Рима и ради собственных немытых шей!

Он потопал на свой пост – в центре, прямо на тропе. Ветер стихал, но все еще пробирал сквозь металл и одежду до самых костей. Еще один закатный луч пробился сквозь тучи и зажег пожаром море и мокрую траву на мысу.

Эпилл вырос в Добунии и с детства привык к такой погоде, но земля у него на родине была ухоженной, и прирученный скот пасся за изгородями, вдоль дорог росли заботливо посаженные деревья, да и бури были честными бурями, без всякого колдовства.

Эпилл выругался, сплюнул и, покрепче утвердившись на мокрых камнях, положил руку на рукоять меча.

Появились скотты. Впереди отряда шагал высокий человек в ярких одеждах. Желтая грива волос струилась из-под шлема, сливаясь с густой желтой бородой. Его плащ раздувался на ветру и почти скрывал хрупкого юнца, который держался у него за плечом. Следом, вопя и звеня оружием, валила толпа варваров.

Прежде чем обнажить меч, Эпилл сжал в кулаке висевший на груди мешочек, ощутил надежную твердость громовой стрелы.

– Нам бы немного удачи, – пробормотал он. – Митра, Предводитель Битв, тебе вручаю душу свою.

«Ну, камушек, ты свое дело знаешь!» Сердце билось так, что подумалось: «Небось волосы на груди дрожат».

Враги забыли даже начатки дисциплины, которые продемонстрировали в Британии!

Зазвенели тетивы луков, щелкнули пращи. Варвары застывали, выпучив глаза, дергали вонзавшиеся в их тела стрелы, падали на землю и корчились, истекая кровью. Свинцовые шары пращей разбивали черепа и разбрызгивали мозги. Под кем-то расступалась земля, из открывшихся ям доносились крики несчастных, пронзенных острыми кольями, вбитыми в дно.

«С них хватит. Сейчас начнется паника», – решил Эпилл.

Нет. Вождь крикнул, воздел меч над головой – и дикари услышали, увидели, собрались к нему.

«Это Дар, – подумал Эпилл. – Я уже видел такое. Центурион тоже владеет им, но этот – одарен в полной мере».

Мальчишка выскочил вперед, прощупывая дорогу копьем. Скотты, выстроившись в некоем подобии отряда, двинулись следом. Стрелки не успевали – их выстрелы уже не причиняли серьезного ущерба. Добравшись до ближайшей стенки, скотты обошли ее и с ходу вырезали исанцев.

Предводитель держался в первом ряду. Его меч блестел молнией, брызги крови летели по ветру. Он свернул влево и двинулся к центру линии обороны.

«Да он целит прямо на меня, – сообразил Эпилл. – Знает, что делает! Все как прошлым летом…»

Легионер вскинул меч. Краем глаза он видел, что римляне оставляют свои посты и стекаются к нему. Хорошие солдаты, добрая старая пехота. А вот и скотты.

В воздухе мелькнули дротики. Некоторые нашли цель.

Рослый вождь шагнул к Эпиллу. Меч свистнул, опускаясь. Римский щит принял удар. Короткий меч метнулся вперед, но скотт тоже отразил выпад. Эпилл толкнул щит вверх, рассчитывая разбить челюсть верхней кромкой, но варвар легко уклонился и нанес удар снизу. Эпилл не понял, что произошло. Просто левое колено вдруг подогнулось. Он перенес вес на правое и снова ударил. Острие меча вонзилось в кровавый щит. Клинок врага наискось рубанул по плечу. Рука, державшая меч, разжалась. Щит стал вдруг очень тяжелым. Уже падая, Эпилл получил еще один удар – в шею.

Битва гремела над ним. Он чувствовал, что нагрудник не спас его от переломанных ребер. Но боли не было, и кровь вытекала из ран теплой водой. Он вдруг оказался далеко отсюда: ленивый мальчишка валялся на лужайке, слушая гудение пчел. Смутно доносились до него крики, удары, звон оружия. Он задумался было, что это значит, но так и не понял и заснул, разморенный летним зноем.

III

Не повезло тем скоттам, которые причалили свои карраки в Призрачной бухте и выскочили на берег. Здесь, выстроившись по римскому обычаю – щит к щиту, – стояли исанские моряки. Из-за стены щитов жалили острые клинки в форме лаврового листа. Лучники и пращники вели сверху непрерывный обстрел.

Скоро камни причала скрылись под телами, а пена прибоя окрасилась красным.

Другие карраки причалили восточнее, у тропы, ведущей к Пристани Скоттов. Людям некогда было привязывать лодки, и немало кожаных челнов унесли волны. А их команды карабкались по крутому откосу на тропу – где их поджидали исанские рыбаки. Завязалась отчаянная драка.

За исанцами было преимущество позиции – и победа осталась за ними. Выжившие варвары, рыча и огрызаясь, отступили к воде. Шум сражения стих.

Стих и ветер. Волны все еще вздымались высоко, вознося над скалами фонтаны брызг, но их ярость иссякла. Буря сделала свое дело.

Маэлох вытер топор о рубаху убитого врага и замер, опираясь на длинную рукоять, глубоко вздыхая.

– О чем задумался, шкипер? – окликнул его Усун.

– Хотел бы я знать, куда денутся мертвые враги? – отозвался тот.

Усун с недоумением взглянул на него.

– Да туда же, куда и все – вывезут на погребальной барже в море и утопят.

– Да, это понятно… А потом что? Не постучатся ли они в наши двери, прося перевезти их души – и куда?

Усун, только что звеневший яростным клинком, вздрогнул.

– Боги! Надеюсь, нет. Едва ли их примут на Сене. Как ты думаешь, нельзя ли упокоить их души заклинаниями?

– Это дело не для нас с тобой, приятель. Лучше попросим жен. Женщины, дающие жизнь, стоят ближе к смерти.

IV

Дахилис ничего не изменила в доме, который достался ей от матери. Нежные пасторальные фрески были для нее сперва напоминанием о любви и покое, позднее – убежищем, в последнее время – радостью. Юная королева только наполняла цветами вазы да заменила в спальне изваянную из слоновой кости статуэтку Белисамы грубым деревянным изображением. Когда она была маленькой, любящий слуга