Ювелиръ. 1810. Отряд - Виктор Гросов

него высокую цену — здоровьем, красотой, репутацией. Однако, бросив все сейчас, предав огню завод и чертежи, мы обесценим эту жертву. Мы отступим в прошлое, пока мир идет дальше.

Я снова повернулся к Александру.

— Англичане строят паровые машины. Французы экспериментируют с механикой. Если мы остановимся, испугавшись единственной неудачи, скоро их самобеглые повозки потянут пушки и солдат. Нам останется только смотреть на них из седла кавалерии, которую сметут. Война будет проиграна еще до первого выстрела.

Ресницы Сперанского дрогнули. Едва заметный знак: он понял. Разговор перешел из плоскости «виноват ли ювелир» в сферу государственной стратегии. Императору предложен выбор: покарать меня и застрять во вчерашнем дне или простить — и получить будущее.

— Казнь не решит проблемы, Ваше Величество. Милость — тоже. Примите этот Устав. Утвердите его как закон. Создайте корпус водителей-механиков. Дайте возможность исправить ошибки. Тогда трагедия у Черного ручья станет началом эры русской техники.

Тишина в зале изменилась. Исчезла гнетущая тяжесть обвинения. Люди переваривали услышанное. Перед ними стоял человек, предлагающий решение. Государственный муж, пусть и без чина.

Даже каменное лицо Марии Федоровны дрогнуло. На лице поселился интерес. Умная женщина, прекрасно понимающая логику власти.

Александр медленно постукивал пальцами по столу, глядя на лежащий перед ним «Устав».

— Управлять будущим… — пробормотал он. — Через правила.

Моя речь пошатнула уверенность обвинителей, дав им неожиданное — смысл в произошедшей трагедии.

Но главный вопрос оставался открытым.

— Ваши слова разумны, мастер, — произнес Император, поднимая голову. — Вы предлагаете путь разума. Однако…

Взгляд монарха скользнул к матери.

— Эти правила написаны кровью моей сестры. Кровью Великой княжны. Кто вернет ей красоту? Кто ответит за страдания? Вы говорите о будущем, а я вижу настоящее. И в этом настоящем…

Вопрос повис в воздухе. Устав не лечит шрамы. Я предложил машины, вернуть утраченное было выше моих сил.

Кто вернет ей красоту?

Вопрос моральный, не юридический. Я мог завалить стол чертежами, уставами и стратегиями, но стереть шрамы с лица сестры Императора мне не под силу. Отмотать время назад я не мог.

Аракчеев довольно ухмыльнулся. Весы качнулись в его сторону. Мария Федоровна прикрыла глаза, шепча молитву — или проклятие тому дню, когда я переступил порог дворца. Ермолов хмуро барабанил пальцами по сукну: аргументы старого солдата будто игнорировались, снова.

Я опустил голову. Крыть нечем. Ссылка, каторга, забвение — закономерный финал короткой и яркой карьеры.

И в этот момент тяжелые двустворчатые двери зала, медленно поползли в стороны с протяжным, жалобным стоном петель.

Гвардейцы у входа вытянулись в струнку. Створки распахнулись.

В проеме, на фоне коридора, возникла фигура в темно-синем платье, напоминающем монашеское одеяние. Лицо полностью скрыто плотной, непроницаемой черной вуалью.

Зал выдохнул единым слитным звуком.

— Сестра… — прошептал Александр, привставая. Его голос дрогнул.

Это была Великая княжна Екатерина Павловна, что должна была лежать в тверском лазарете за закрытыми ставнями, прячась от мира и оплакивая свою красоту.

Она сделала шаг вперед.

Она шла не одна. Высокая строгая фрейлина поддерживала ее под левый локоть. Сзади семенил Беверлей. Княжна опиралась на спутницу, мастерски скрывая болезненную хромоту, но опытный взгляд заметил бы скованность движений. Левая рука в черной перчатке покоилась на предплечье служанки неподвижно, словно деревянная. Зато спина — прямая. Голова гордо вскинута. Ни капли жалости к себе, в ее позе читалось несгибаемое достоинство.

Люди склонялись в глубоком поклоне, но никто не смел поднять глаз. Боялись увидеть то, что скрыто под вуалью.

Мария Федоровна вскочила. Лицо исказилось от муки.

— Катишь! — вырвалось у нее. — Зачем? Тебе нельзя…

Екатерина не остановилась. Возглас матери проигнорировала. Шорох платья по паркету гремел, как барабанная дробь.

Она встала возле склонившегося в поклоне меня. Фрейлина отступила на полшага, превратившись в тень за плечом госпожи. Беверлей встал рядом с ней, поглядывая на меня.

До меня донесся запах духов Екатерины.

Она молчала.

Александр смотрел на нее потрясенно. Перед ним стояла не искалеченная сестра, ждущая жалости, а самая настоящая валькирия. Раненная, но не сломленная. И в глазах Императора, помимо боли, мелькнул страх перед силой духа этой женщины.

Сперанский поправил очки. Лицо непроницаемое. Он понимал, что сейчас происходит нечто, ломающее весь расклад. Борис Юсупов смотрел на княжну хмуро, ведь она сейчас могла просто уничтожить и завод, и некоего Саламандру, и даже Юсуповым что-то досталось бы по самое не хочу. Аракчеев воспрял, будто засадный полк вовремя совершил маневр.

Екатерина медленно повернула голову в мою сторону. Я не опустил глаз. Смотрел на черную вуаль и ждал.

Ни слова. Молчание красноречивее любой речи. Она пришла и встала рядом со мной, создателем ее беды.

Затем она повернулась к залу. К сотням глаз, жаждущих развязки. К тем, кто шептался о ее уродстве.

Здоровая правая рука в черной перчатке медленно поднялась. Пальцы коснулись края вуали.

Зал затаился. Люди перестали дышать. Кто-то в задних рядах судорожно всхлипнул. Мария Федоровна закрыла лицо ладонями, не в силах смотреть. Александр нахмурился.

Я смотрел на нее, пытаясь понять что сейчас происходит в ее голове.

Глава 10

Зал затаился, наблюдая, как тонкие пальцы касаются края вуали. В воздухе искрило от ожидания: сейчас явят шрамы, кровь, руины былой красоты — драму, достойную античной трагедии. Мария Федоровна в ужасе зажмурилась, а лицо Александра окаменело.

Однако рука остановилась, так и не сдернув ткань.

Медленно опустив ладонь, Екатерина лишила толпу желанного зрелища. Никакой жертвенности, демонстрации ран ради дешевой жалости или гнева. Перед нами так и остался темный непроницаемый силуэт.

Этот отказ будто ломал отрепетированный сценарий. Высокая комиссия растерялась. Вместо рыдающей девицы, требующей утешения и мести, к ним явилась статная и волевая дама.

Ритм судилища сбился, а на лицах судей проступили неожиданные эмоции.

Медленно выпрямившись и разжав побелевшие пальцы, Александр изменился в лице. Страх за «бедную сестру» испарился. В прямой спине, игнорирующей боль в ноге, в гордом повороте головы сквозила истинная Романова — фамильный сплав, наследие Великой бабки. Император разглядел в ней равную фигуру, способную держать фасад даже на руинах мира. Вина перед сестрой никуда не делась, но теперь к ней проснулось уважение и даже тревога: она явно ведет свою партию.

Для Марии Федоровны сохраненная вуаль стала ударом: лицо вдовствующей императрицы посерело, губы сжались в нитку. Дочь отвергла не только приличия, явившись на совет, но и саму материнскую опеку, приготовленную словно мягкая перина. Встав вровень с мужчинами, вровень с Императором, она учинила тихий бунт, попирающий здравый смысл, диктующий ей лежать в