Год Горгиппии - Софа Вернер

Через пару пройденных пролётов Атхенайя обгоняет меня и перекрывает широкими плечами последнюю перед выходом на улицу арку Института – всего на мгновение, но его я запомню надолго. Она выше меня, и это ощущается острее, когда мы стоим так близко. Предостерегающе нависнув надо мной, деканша произносит:

– На кону не одно лишь твоё величие, а целостность Союза. Игры существуют уже долгое время – с тех пор как наши предки нашли упоминания о них и увековечили в истории, призвав проводить их раз в пять оборотов. Вообще-то Олимпийские игры идут в ногу с развитием содружества, поэтому теперь, когда Ираид больше не может принять на себя роль привычного нам символа…

– Вы меня уже заставили быть живым символом победы, возложив ответственность, хотя я никогда не тренировалась. Моя жизнь стёрта и обесценена. У меня нет достижений. Я слаба и буду посмешищем на честных состязаниях. Позвольте Солнцу решить мою судьбу – верю, что Он не может ошибиться, как не ошибся и с прочими чемпионами. Неважно, как Он решит спустить нам огонь в этот раз. Но мои ладони, моя грудь, вся я – готова принять его. Только Солнце приведёт меня к победе.

– Есть и другие Боги, – зачем-то напоминает мне Атхенайя.

Солнце выбирает Ираида каждый раз. И каждый раз Ираид побеждает; значит, одержу победу и я. Пусть столицу Синдики охватит хворь, пусть случится очередная вспышка – но любой ценой эту победу одержу я. Либо же сама погибну на том самом стадионе от стыда.

– У меня только один бог. Он меня уже выбрал своей дочерью.

Атхенайя поджимает губы, обезоруженная моим горячечным ответом. Делает шаг назад, словно не хочет, чтобы её тень заслоняла меня.

– Раз ты хочешь церемонию отбора атлетов, как в древности… у меня для тебя хорошее предложение, – говорит она.

– Предложение? – я переспрашиваю, потому что запас смелости кончился.

Атхенайя не сдерживается и смеётся, её недлинные тёмные волосы выпадают из небрежной причёски. Грифельный скребок, сдерживающий их, со стуком падает на каменный пол.

– Дождись, царевна, пока тебя посвятят в тайну. А пока тренируй силу духа перед встречей с ней.

Она опускается на корточки, подбирая скребок, и у меня появляется мгновение, чтобы выдохнуть. И я вновь готова выказывать стойкость.

– Чего стоим, девочки? Два штрафных круга по стадиону, – нас нагоняют Ираид и смех теперь расслабленной Атхенайи. Моё напряжение остаётся незамеченным, когда он расталкивает нас плечами и выходит из-под арки первым.

Вид у него такой, словно прямо сейчас сбегутся поклонники, чтобы он оставлял виноградные поцелуи на принесённых с собой рельефах в память о своём величии. Я помню из детства, как знаменит он был после каждого триумфа – даже в Боспоре мы ликовали. Когда я одержу победу – воспевать опять будут его? Со злости я стираю краску с губ.

И тотчас к Ираиду подходит парень с дощечкой, неловко ему улыбается и просит – украдкой, склонившись к уху моего Путеводного и часто моргая, – будто пытается умаслить. Ираид не выказывает радости от этой встречи – мой учитель что-то скребёт в чужой табличке и говорит радостному студенту вдогонку:

– Это последний раз, когда я позволяю тебе пересдачу, понял?

Глава шестая

ИРАИД

Кафедра естественных лженаук, экспериментальные залы

Лженаука до сих пор не понимает вспышку и её причины – она наказание от Богов, переходит на людей через предметы или всегда была в воздухе. После крупных случаев заражения к любым вещам отношение осторожное – боязно вновь разгневать богов или любого другого возбудителя болезни. Иногда люди погибают одиночно, а иногда – целым поселением. Бывает, что тело справляется и выздоравливает, а потом ранее болевший умирает за считаные восходы солнца. Вспышка опасна именно этим безумием неминуемой смерти. Нечто, что косит нас постепенно, одного за одним. Прежде, среди рабов, вспышка и вовсе жила и трудилась без устали.

Я остерегаюсь собственных мыслей – сегодня рабство в полисах и Союзе вне закона и за торговлю или обладание невольными людьми можно понести серьёзное наказание. Таков уж Парфелиус – воспитан служанками и няньками-рабынями, как и я, а потому всю жизнь считает себя обязанным оправдываться за это. Мы с ним выросли в очень ограниченном, бесчеловечном мире – у власти стояли праздные дураки, а двери возможностей распахивались лишь перед мужчинами. Дворцы сверкали богатством, а на окраинах из-за недостатка урожая люди жевали лозу иссохшего винограда. Теперь же лженаука выяснила, как поливать, чтобы выращивать больше еды; дала описания артефактам и их применению, сконструировала охладительные системы, кухонные приборы, даже смогла вернуть нам бумагу, пусть и в небольших количествах. Живя в полисе на всём готовом, силы лжеучёных легко недооценить, если не видеть их работу самому.

Но Синдика шагнула в будущее, позабыв прихватить с собой весь остальной уцелевший мир. Надо сказать, что мы пытаемся – но дальше международного Института дело не двинулось. Так вот – всё те же лжеучёные соблюдают чёткий «карантин». Это древнее слово означает укутывать руки и закрывать лицо повязками, входя в специальную закрытую ячейку, куда обычно допускаются лишь те, кто находится на службе Института. И не трогать ничего загадочного, особенного добытого на мёртвых пустошах.

Мы все – я, Ксанфа, Атхенайя – следуем в те помещения, где господствует второй факультет. Не могу понять, ради чего нас с Ксанфой отвлекают от возможности посвятить себя важным тренировкам. Ради лженаучной ерунды? Вряд ли они придумали что-то, что поможет неспортивной царевне стать чемпионкой вмиг.

Парфелиус ведёт нас по длинному тёмному проходу, покровительственно придерживая Ксанфу под руку. Я вижу, она недовольна этим; но мой брат склонен капризно присваивать всё, что ему не принадлежит. Особенно если это что-то или кто-то относится ко мне.

– Долгие годы мы ломали голову, пытаясь понять, ради чего нужны торжественные состязания, которые проводились предками до нашей эры. Например, эти… – Парфелиус указывает в сторону доски, мимо которой мы проходим. На ней символ 2–0–1–4, а рядом суетится помощник. – Эти цифры символизируют тот оборот, когда на наших землях проводились масштабные древние Олимпийские игры.

Только Атхенайя не пала перед моим братом. Между нашими семьями изначально планировался договорной брак, и отцу было всё равно, кого выберет дочь, – а Найя рассудила нас по возрасту, я думаю. То, что я хотел в семнадцать оборотов, и то, что намеревался получить Парфелиус, уже изучавший право в до-Институте (старой его, доступной только мужчинам версии), в свои двадцать три, сильно разнилось. Хотя,