Лекарь Империи 11 - Александр Лиманский

Судья вернулся на своё место. Взял в руки лист бумаги — тот самый, на котором был написан приговор, который он собирался зачитать полчаса назад. Посмотрел на него долгим взглядом.

А потом отложил его в сторону и взял другой лист.

— В связи с представлением новых доказательств… — он читал с бумаги, не поднимая глаз, словно не хотел видеть лица людей в зале. — В связи с отзывом обвинений потерпевшей стороной… ввиду вновь открывшихся обстоятельств, указывающих на иную этиологию заболевания пациентки и полностью исключающих причинно-следственную связь между действиями подсудимого и наступившими последствиями…

Он сделал паузу. Глубоко вдохнул.

— … суд не находит в действиях подсудимого Шаповалова Игоря Степановича состава преступления.

Ещё одна пауза.

— Оправдать. Освободить из-под стражи немедленно. В зале суда.

Молоток ударил по столу.

Но теперь этот звук означал не приговор, а свободу.

Зал взорвался — аплодисментами, криками, возгласами. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то обнимался с соседями. Шаповалов видел Кобрук. Она стояла, прижав руки к груди, и по её щекам текли слёзы.

Стражники подошли к нему. Один из них достал ключ и начал снимать кандалы, которые сковывали его запястья. Тяжёлые браслеты упали на пол с глухим стуком, и Шаповалов почувствовал, как кровь приливает к затёкшим рукам, как покалывание разбегается по пальцам.

Он был свободен. Свободен.

Это слово звучало в его голове, как колокольный звон, как музыка, как молитва. Свободен. После всего, что произошло — после ареста, после камеры, после бессонных ночей и бесконечного отчаяния — он был свободен.

К нему бросилась Кобрук, обняла так крепко, что он едва мог дышать, и он почувствовал, как её слёзы мочат его тюремную робу.

— Игорь… — она всхлипывала. — Игорь, слава богу… слава богу…

Мышкин подошёл следом, пожал ему руку — крепко, по-мужски, без лишних слов.

— С возвращением, — сказал он просто.

А потом к нему подошёл Разумовский.

Он стоял перед Шаповаловым — измотанный, с тёмными кругами под глазами, в своём нелепом мятом халате, — и улыбался. Той самой улыбкой, которую Шаповалов видел у него в операционной после особенно сложного случая. Улыбкой человека, который сделал невозможное и знает это.

Шаповалов не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд и обнял его — крепко, отчаянно, так, как обнимают человека, который спас тебе жизнь.

— Спасибо, — прошептал он хрипло, прямо ему в ухо. — Если бы не ты… Если бы не ты, Илья…

— Вы бы сделали то же самое, — ответил Разумовский. — Я знаю.

Шаповалов отстранился и посмотрел на него — на этого молодого человека, который за несколько месяцев перевернул его жизнь, его представления о медицине, его понимание того, что возможно и что невозможно.

— Ты… — он покачал головой. — Ты удивительный человек, Илья Разумовский. Удивительный.

Спустя десять минут они стояли на ступенях здания суда — Шаповалов, Кобрук, Мышкин, Разумовский. Солнце светило им в лица, тёплое и ласковое, как благословение, и Шаповалов подумал, что никогда в жизни не видел такого красивого неба.

Свобода. Вот что она означала. Не просто отсутствие решёток и кандалов. Свобода — это солнце на лице, это воздух в лёгких, это возможность идти куда хочешь и делать что хочешь.

— Так, — Кобрук перешла в командный режим, который был ей так привычен. — Все в машину! Игорь, тебе нужно в больницу, на полное обследование! Ты выглядишь ужасно!

Шаповалов покачал головой.

— Нет.

— Что значит «нет»? — Кобрук нахмурилась. — Игорь, ты провёл больше недели в камере, без нормального питания, без сна, в стрессе…

— Нет, — повторил он, и в его голосе была твёрдость, которую она не слышала уже давно. — Я не поеду в больницу. Я поеду домой.

— В Муром? — Кобрук выглядела растерянной. — Ты уверен, что выдержишь дорогу?

— К сыну, — сказал Шаповалов, и его голос дрогнул. — Я хочу к сыну! И жене. Заедем на квартиру здесь, я заберу вещи. И я уезжаю из этого проклятого города. Навсегда.

Все поняли.

Алёна. Мишка. Муром.

Он хотел домой — не в квартиру, не в город, а домой, туда, где его ждали люди, которые любили его. Жена, которая сама была сейчас на грани. Сын, который чуть не умер, но выжил благодаря тому самому человеку, который только что спас и его отца.

— В Муром так в Муром, — сказала Кобрук после паузы, и в её голосе была улыбка. — Тогда всем в машину. Поехали.

Они двинулись к служебной машине, припаркованной у обочины, — чёрному седану с номерами муромской больницы. Но Разумовский остановился.

— Илья? — Шаповалов обернулся. — Ты не с нами?

Разумовский стоял на ступенях, глядя куда-то вдаль, и на его лице было выражение, которое Шаповалов не мог прочитать.

— Вы поезжайте, — сказал он. — А у меня здесь… осталось ещё одно незаконченное дело.

Шаповалов хотел спросить — какое дело? — но что-то в глазах Разумовского остановило его. Что-то тёмное, решительное, почти опасное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но… будь осторожен, ладно?

Разумовский улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала, что он знает что-то, чего не знают другие.

— Всегда, — ответил он.

И повернулся, направляясь обратно в здание суда.

Глава 9

Граф Минеев ждал меня на ступенях здания суда, прислонившись к колонне и глядя куда-то вдаль невидящим взглядом. Вид у него был такой, словно он не спал неделю, — осунувшееся лицо, покрасневшие глаза, помятый костюм, который ещё вчера сидел на нём как влитой.

Но в его осанке, в развороте плеч, в том, как он держал голову, была решимость — та особая решимость человека, который принял решение и готов его исполнить.

— Поехали, — сказал я, подходя к нему. — Вы обещали.

Он кивнул — коротко, без слов — и двинулся к машине, которая ждала у обочины. Я последовал за ним.

По дороге в больницу мы не разговаривали. Граф смотрел в окно, я — в противоположное. Между нами висело молчание, тяжёлое и неловкое, как недосказанная правда. Мы оба знали, куда едем и зачем. Мы оба знали, что нас там ждёт.

Ерасов.

Профессор, магистр, заведующий отделением — и человек, который чуть не убил пациентку своей некомпетентностью, а потом попытался свалить вину на невиновного, чтобы спасти собственную шкуру.

Машина остановилась у входа в больницу, и граф вышел первым. Он шёл по коридорам твёрдым, решительным шагом человека, который точно знает, куда направляется, и горе тому, кто встанет у него на пути. Персонал расступался перед ним, как вода расступается перед носом корабля, — никто не осмеливался задержать взгляд на его лице, никто не осмеливался заговорить.