Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

и пронзительным. — Но знайте, Настасья Павловна, это — последняя моя уступка. Последний шанс, который я даю вам. Если это вновь окажется обманом... — он не договорил, но в его глазах я прочла всё. — Тогда пеняйте на себя. Вы не найдете места на земле, где бы смогли укрыться от моего гнева…

Обратная дорога в Мологу стала для меня сущей пыткой, ведь она так отличалась от моего путешествия в Крым!

Тогда, в пылающем от счастья сердце, всё казалось мне волшебным: и тряский вагон, и пыльные станции, и даже назойливое ворчание тети Маши. Ведь я ехала к своей судьбе, и каждый стук колес отбивал: ско-ро, ско-ро, ско-ро. Я ловила каждый взгляд Арсения, каждую его сдержанную улыбку…

Теперь же мы ехали как чужие.

Я проводила долгие часы у холодного стекла, глядя на мелькающие леса и поля, и стук колес звучал для меня сейчас совсем иначе.

Я даже не отказалась бы сейчас от кампании своей тетки, от её вечного брюзжания и суетливой опеки. Её присутствие, еще так недавно меня тяготившее, стало бы хоть каким-то щитом от гнетущего молчания, что висело между мной и графом. Потому что одиночество рядом с ним было особенно невыносимым.

Правда, с другой стороны, слава Богу, что тети Маши не было рядом.

Она уехала из Севастополя на второй же день после нашей свадьбы, бурча себе под нос: «Негоже мне мешать молодым-то, да и мы люди подневольные, я же в Мологе кухню оставила на молодуху непутевую...»

Хорошо, что она уехала. Ведь тогда мне пришлось бы без устали врать, придумывая небылицы, дабы объяснить столь странные отношения с мужем — ледяные взгляды за обеденным столом, полное отсутствие каких бы то ни было супружеских знаков внимания…

А признаваться тетке в истинном положении вещей я не собиралась. Ведь она, в своем простодушном праведном гневе наверняка ринулась бы к графу с претензиями, а уж он бы тут же поспешил уволить её из приюта без всяких рекомендаций!

Так что железная дорога, которая когда-то вела меня к счастью, теперь возвращала меня в прошлое. И только там я могла бы найти для себя справедливость…

По прибытию в Мологу мы тут же отправились в Богославенск. И моё сердце бешено заколотилось, когда за каретным окном замелькали убогие домишки и знакомый силуэт приюта.

Граф тут же удалился в меблированные комнаты, оставив мне несколько часов на «подтверждение моих слов». Сказал это как отрезал. И я, задыхаясь от надежды, почти бегом пустилась через грязный пустырь к длинному бараку, в котором жила семья Дарьи.

Подругу я застала за штопкой носка. Увидев меня, она вздрогнула так, что игла вонзилась ей в палец.

— Настя! Господь с тобой… Ты как здесь? — Странно, но в её глазах был не радостный испуг, а настоящий ужас.

И всё же я бросилась к ней как к единственной близкой мне душе. Прижала Дарью к себе крепко-крепко… В следующую секунду слезы так и покатились у меня по щекам: перед своей единственной подругой я не собиралась строить из себя счастливую барышню…

— Дарья, милая, мне больше не к кому обратиться! Помнишь того малютку, у которого ты в формуляре подправила дату поступления? Представляешь, Матрена Игнатьевна всё подчистила так, что и концов теперь не найти! А повитуха та, Акулина, тоже правду скрывает! Оболгали они меня, подруга… а мальчонка тот оказался сыночком графа Туршинского! То есть, мужа моего, — смущенно добавила я. — Дарья, ты должна мне помочь! Я должна отыскать Васеньку!

К моему огромному удивлению, Дарья резко вырвала свои ладони из моих, и её лицо побелело.

— О чем ты?! Какой формуляр, Настасья?! Ничего я не знаю, дело-то когда было!

Я не поверила своим ушам. Меня бросило сначала в жар, а потом в холод так, будто кто-то обдал меня ледяной водой с головы до ног. И все мои надежды, тщательно лелеемые в долгой дороге, начали рассыпаться с жуткой скоростью, оставляя лишь горькое ощущение пустоты.

— Дарья, умоляю! От этого теперь вся моя жизнь зависит! Граф ждет… Ему нужно доказательство!

Но подруга отшатнулась от меня как от прокаженной. После чего слезы брызнули из её глаз, совсем как у меня минуту назад.

— Отстань ты от меня, Настасья, ради Бога! Тебе меня не понять! Ведь ты же теперь графиня, а я так и осталась подметалой. Сама-то поняла, чего просишь? — голос её сорвался на шепот. — Матрена Игнатьевна уж и так пригрозила, что коли я хоть слово лишнее ляпну, то мне конец! На улицу вышвырнет без жалования! А у меня родители хворые и две младшие сестренки, чай не забыла об этом?!

Я смотрела на неё невидящими глазами, а каждое её слово било меня наотмашь.

— Но… но ты же сама рассказывала, как Матрена Игнатьевна сверточек тогда передавала своей прислужнице… — пробормотала я, чувствуя, как пол уходит у меня из-под ног.

— Ничего я не рассказывала! — резко перебила она меня. — Привиделось тебе! Настасья, не вводи меня в грех. Дитя я того не видела, ничего не знаю, ведать не ведаю!

Она резко от меня отвернулась, судорожно схватила свое шитье, и я увидела, как задрожали её плечи…

Глава 29

Дорога назад казалась мне дорогой на эшафот. Каждый шаг отдавался в душе тяжким эхом. Как я посмотрю в глаза Арсению? Правда, в последнее время он всегда был со мной холоден. Но в тот миг, когда я заговорила о ребенке, в его взгляде вспыхнула искра надежды.

Теперь же мне предстояло её уничтожить. И это станет железным доказательством того, что я — подлая лгунья, какой он меня и считал…

Но всё пошло не так, как я думала. Как ни странно, но даже сейчас Туршинский был со мной сдержан, и это меня пугало больше всего. Но больнее всего меня ранило его ледяное презрение. Уж лучше бы наорал на меня, высказал всё, что он обо мне думает!

— …Я не намерен более содержать особу, причастную к гибели моего сына, — отчеканил он, глядя куда-то мимо меня. — Увы, предать вас в руки полицмейстера я не могу — не желаю, дабы мое имя трепали в грязных пересудах. Поэтому я изгоняю вас из города. Не желаю вас более здесь видеть.

У меня все внутри перевернулось. Страх вмиг отступил, и вместо него в душе образовалась гнетущая пустота.

Похоже, ему даже имя мое опостылело, ведь он ни разу не обратился ко мне по имени. Вот как он меня сейчас ненавидел. Но как