Год урожая 1 - Константин Градов

Таисия Ивановна была явлением. Лет пятидесяти, энергичная — нет, не энергичная, «энергичная» — это для секретарш и продавщиц; Таисия Ивановна была — стихийная сила. Бывшая артистка самодеятельности (в молодости играла Любовь Яровую в районном ДК, и, по слухам, режиссёр из Курска предлагал ехать учиться — не поехала, замуж вышла), она сохранила осанку, голос и способность превращать любое событие в спектакль. Одевалась ярко: цветные платки, крупные серьги, алая помада — по деревенским меркам выглядела как залётная птица, и ей это нравилось.

Двадцать пятого декабря — за шесть дней до Нового года — я зашёл в клуб по делам (нужно было согласовать использование зала для январской планёрки) и попал в эпицентр.

— Палваслич! — Таисия Ивановна увидела меня от двери и пошла на перехват, как крейсер. — Ты-то мне и нужен! Ёлка — есть, Кузьмич привёз из леса, красавица, но верхушка — кривая, не знаешь, кто поправит? И гирлянды — мне бы гирлянды, электрические, но наши перегорели ещё в прошлом году, а новых — нету. И сцена — доски одна шатается, мужика бы прислал…

— Стоп, — сказал я. — Давайте по порядку.

— Ой, Палваслич, какой «по порядку», у меня утренник через четыре дня, а дед Мороз — Степаныч из гаража — он шубу потерял, второй год ищем, не нашли, и борода — одна, молью поеденная, а без деда Мороза — какой утренник⁈

— Мишка, — сказал я.

— Что — Мишка?

— Мишка мой. Он паяет. Электрику знает. Гирлянду починит. Или новую соберёт.

Таисия Ивановна посмотрела на меня, как на волшебника.

— Палваслич… правда?

— Правда, — сказал я. И подумал: вот и повод. Мишка второй месяц паяет за занавеской свои схемы. Канифольный дым — единственный признак жизни из его угла. Нужно дело — настоящее, с результатом, который увидят все. Гирлянда для сельского клуба — идеально.

Вечером я сказал Мишке:

— В клубе гирлянды перегорели. К Новому году нужны новые. Справишься?

Мишка посмотрел на меня из-за занавески. Подозрительно. Привычно — каждый мой вопрос он фильтровал через детектор подвоха: «это подколка или нет? Ремень или разговор?» Два месяца — а доверие не строится по щелчку.

— А лампочки есть? — спросил он. Деловым тоном. Это был хороший знак — деловой тон означал интерес.

— Нету. Но если список напишешь — достану.

— Провод нужен. ПВС, двужильный. Метров двадцать. Лампочки — мелкие, на три с половиной вольта. Патрончики. И — паяльник нормальный, а не это… — он кивнул на свой паяльник, обмотанный изолентой.

— Напиши список. Завтра поеду в райцентр.

Пауза. Потом:

— Ладно.

Одно слово. Но — шаг. Ещё один.

Двадцать девятого — утренник.

Зал клуба — пятьдесят квадратных метров, потолок — три метра, сцена — дощатая, с фанерной декорацией (нарисованная ёлка, нарисованный зайчик, нарисованная луна — всё рукой Таисии Ивановны, и если зайчик больше похож на медведя, то луна — вполне). Ёлка — настоящая, пышная, от Кузьмича, с верхушкой, которую поправил Толик (молча, стремянка, верёвка, кивок — готово). Игрушки — самодельные: бумажные цепи, ватные снежинки, конфеты в фольге, стеклянные шары (старые, побитые, но каждый — реликвия: «этот ещё бабушка вешала»).

И — гирлянда. Мишкина гирлянда. Двадцать лампочек, разноцветных (красил цапонлаком сам — красные, синие, зелёные, жёлтые), на аккуратном проводе, с аккуратными патронами, с аккуратным выключателем. Работала. Мигала — потому что Мишка, войдя в раж, добавил мигающий контур на транзисторе.

Когда гирлянду включили — зал ахнул. Не фигурально — именно ахнул: тридцать взрослых и сорок детей одновременно сказали «О-о-ох!» — и в этом «О-о-ох» было больше восхищения, чем в любом столичном шоу, потому что это были двадцать лампочек в деревне, где электричество мигало через день, а новогодняя гирлянда в магазине стоила шесть рублей и была в дефиците.

Мишка стоял в углу, у стены, засунув руки в карманы. Делал вид, что ему всё равно. Но я видел — уши красные. И не от мороза.

Утренник. Дети — в костюмах (самодельных): зайчики, снежинки, лисички, один мальчик — космонавт (шлем из папье-маше, серебряная фольга). Дед Мороз — Степаныч из гаража, в шубе (нашлась на чердаке клуба — нафталин и моль, но терпимо), с бородой (ватной, свежей — Таисия Ивановна реквизировала у кого-то из бабок вату и клей). Снегурочка…

Снегурочка — Катя.

Моя Катя. Девять лет, косички, веснушки, огромные серые глаза. В белом платье (Валентина шила три вечера — из старой простыни, с кружевом от блузки, с серебряной ниткой из ёлочного дождика), в короне из картона, обклеенной фольгой. Она стояла на сцене — маленькая, торжественная, с выражением лица, которое бывает у людей, получивших самую важную роль в жизни, — и читала стихи.

Она читала — серьёзно, с учительской дикцией (от Валентины), с паузами (от Таисии Ивановны, которая ставила), с жестами (от себя — широкими, как будто обнимала весь зал):

«Ёлка, ёлка, ёлочка, зелёная иголочка! Зажгись огнями разными — зелёными и красными!»

И гирлянда — Мишкина гирлянда — мигнула, как будто по команде. Совпадение. Но зал решил, что это — чудо. И захлопал.

Я стоял в заднем ряду, рядом с Валентиной. Она смотрела на Катю — и улыбалась. Не уголками губ, как обычно — как осторожная женщина, привыкшая не показывать эмоций, — а широко, открыто, как будто забыла на минуту, что радоваться нужно тихо.

И я — стоял. И смотрел на чужую дочь, которая читала чужие стихи в чужом клубе, в чужом 1978 году, — и чувствовал то, что не ожидал чувствовать. Не умиление — это было бы слишком просто. Не жалость — Катя не нуждалась в жалости. Что-то другое. Что-то тёплое и тяжёлое одновременно, как камень, нагретый на солнце. Ответственность, может быть. Или — принадлежность. Или — просто любовь. К маленькой девочке в короне из фольги, которая верила, что её папа — лучший, и для которой я обязан был стать лучшим, или хотя бы — хорошим.

«Правда-правда?» — спрашивала Катя, когда не верила чему-то хорошему.

Правда, Катюша. Правда.

Вечер тридцать первого. Взрослый Новый год.

Клуб — преобразился. Столы — сдвинуты буквой «П» вдоль стен, накрыты скатертями (белыми — от Таисии Ивановны, клеёнчатыми — от тех, кому белых не досталось). Еда — каждый принёс