Год урожая 2 - Константин Градов

Год урожая 2

Глава 1

Кабинет первого секретаря райкома пахнет знакомо — полированное дерево, папиросный дым и чуть-чуть — чуть-чуть! — страхом. Не моим. Общим. Этот кабинет так устроен: высокий потолок, портрет Леонида Ильича в полстены, стол буквой «Т», за которым ты всегда — в позиции просителя. Психологический дизайн, как сказали бы в моей прошлой жизни. Продуманная архитектура подавления. Только вместо open space и стеклянных переговорок — дубовые панели и графин с водой, которую никто никогда не пьёт.

Пётр Андреевич Сухоруков сидел за столом и смотрел на меня поверх очков. Этот жест он практиковал каждый раз, когда собирался сообщить что-то неприятное. Я его уже изучил за год — как хорошую книгу с предсказуемым сюжетом: если поверх очков — жди подвоха, если очки снял и протирает — значит, думает. Если убрал в карман — решение принято. Сейчас — поверх. Значит, будет подвох.

— Павел Васильевич, — начал он тем голосом, которым партийные работники объявляют о «добровольных» субботниках. — Поздравляю. Область оценила ваши результаты.

Когда тебя поздравляют в райкоме — держись за кошелёк. Проверено.

— Спасибо, Пётр Андреевич. — Я изобразил сдержанную радость. Именно сдержанную — чрезмерная радость в кабинете первого секретаря выглядит подозрительно, как трезвый тракторист в понедельник утром.

Сухоруков выдвинул ящик стола, достал папку. Тонкая, казённая, с типографским грифом «Курский обком КПСС» в углу. Раскрыл. Повернул ко мне. И вот тут я понял, зачем он меня вызвал не в четверг — плановый день приёма председателей — а в среду, отдельно, без свидетелей.

На листе красовалась таблица. Три столбца: «показатель», «план 1979», «встречный план 1980». Зерно — плюс двадцать процентов. Молоко — плюс пятнадцать. Мясо — плюс десять.

Встречный план.

Для тех, кто не имел удовольствия жить в советской экономике, объясняю. Встречный план — это когда ты, передовик, «добровольно» берёшь повышенные обязательства сверх обычного плана. Добровольно — в кавычках размером с Красную площадь. Потому что отказ означает: раз не хочешь быть передовиком — ладно, не будешь. Со всеми вытекающими: ни фондов, ни дополнительных поставок, ни статей в газете, ни защиты от проверок. Обратно в серую массу. В корпоративном мире это называется «up or out» — расти или уходи. Только здесь «уходи» означает не увольнение, а медленное удушение дефицитом.

— Область, — продолжил Сухоруков, — «рекомендует». — Он выделил слово «рекомендует» интонационно, и мы оба поняли, что это не рекомендация, а приказ в бархатной перчатке.

Я смотрел на цифры. В прошлой жизни я бы сказал, что это классическая ловушка перевыполнения: сделал сто двенадцать процентов — молодец, теперь сто двенадцать станет твоей новой базой, и чтобы снова быть «молодцом», нужно сделать сто двадцать пять. Эффект храповика. Система, которая наказывает за успех — гениальное изобретение плановой экономики, от которого волосы встают дыбом у любого бизнес-аналитика.

— Пётр Андреевич, — сказал я спокойно. — Можно посмотреть поближе?

Он кивнул. Я взял папку, достал блокнот — мой вечный спутник, уже третий за год, карандаш за ухом — и начал считать. Сухоруков терпеливо ждал. Он привык, что я считаю. Другие председатели в его кабинете или сразу брали под козырёк, или начинали жаловаться на объективные трудности. Я — считал. Это его одновременно раздражало и восхищало.

Зерно. В семьдесят девятом мы сдали план на сто двенадцать процентов — при засухе, на бригадном подряде, на семи тракторах из семи и одном чуде по имени Кузьмич. Новый план — это, по сути, наши сто двенадцать плюс двадцать процентов сверху. Считай — нужно вырастить столько, сколько мы вырастили в лучший год, помноженное на один и два. При том что засухи может не быть, а может и быть. Погоду здесь не заказывают, хотя я из будущего и точно знаю, что восьмидесятый — обычный год. Без катастроф. Это — козырь, который я не могу показать, но могу использовать.

Молоко. Плюс пятнадцать — это значит, что коровам нашим нужно раздоиться так, будто они прочитали методичку Минсельхоза и прониклись. В реальности это значит: корма, корма и ещё раз корма. Плюс ветеринария. Плюс условия содержания — а наш коровник помнит ещё, кажется, первую пятилетку.

Мясо. Плюс десять — самый реальный показатель. Свиноферма Семёныча работает стабильно, откорм можно интенсифицировать. Но нужен дополнительный комбикорм. Который, как водится, дефицит.

Я закрыл блокнот.

— Цифры серьёзные, — сказал я. Нейтрально. Без паники, без восторга.

Сухоруков кивнул.

— Серьёзные, — согласился он. — Но, Павел Васильевич, и результат у тебя серьёзный. — Он перешёл на «ты» — значит, разговор из официального стал доверительным. — Сто двенадцать процентов при засухе. Статья в «Заре». Колесников из обкома — положительный отчёт. На тебя смотрят. А когда на тебя смотрят — ожидания растут.

Вот. Ключевая фраза. «Ожидания растут». В моей прошлой жизни это говорил гендиректор «ЮгАгро» после каждого успешного квартала. Мол, ребята, рынок нас оценил, теперь нельзя откатываться. Рынок, область, акционеры, обком — одна и та же логика: кто высунулся — тот попал. Быть лучшим — дорого. Я это знал ещё в октябре, когда мы получили знамя. Говорил себе: готовься. Вот оно — пришло.

— Пётр Андреевич, мне нужно время. Просчитать, прикинуть. Один день.

Сухоруков поднял бровь.

— Один день? Обычно председатели просят неделю.

— Мне хватит ночи. — Я позволил себе улыбку. — Ночь, агроном и карандаш.

Он почти улыбнулся в ответ. Почти — потому что первые секретари не улыбаются на рабочем месте, это подрывает авторитет. Но уголки губ дрогнули.

— До завтра, — сказал он. — Жду к двум.

Я встал, пожал руку, вышел. В приёмной — стандартная секретарша с перманентом, стандартный графин, стандартный стул для ожидающих. Никого. Значит, Сухоруков действительно выделил мне отдельный слот. Оценил. Или — готовил.

На улице октябрь дышал сыростью. Деревья у райкома стояли голые, злые — ветер выдрал последние листья ещё неделю назад. Толик ждал у машины — наш УАЗик, латаный-перелатаный, но на ходу. Увидел меня, кивнул. Завёл.

— Домой, Толик. В правление.

Кивок. Поехали. Толик за весь год сказал, может, слов тридцать. Идеальный водитель. Никакой утечки информации, никаких сплетен. Не потому что преданный — просто характер такой. Есть люди, которых природа создала молчаливыми, как танк.

Я сидел на заднем сиденье и думал. Двадцать процентов