Год урожая 2 - Константин Градов

по зерну. Если раскидать — это примерно четыре тысячи центнеров сверх нынешнего плана. Четыре тысячи центнеров. Откуда их взять? Варианта два: либо поднять урожайность, либо расширить площадь. Лучше — оба. Урожайность — подряд на все бригады (пока только Кузьмич, остальные на обычной системе). Площадь — залежи. Четыреста гектаров, которые «Рассвет» забросил десять лет назад. Заросли, но чернозём — живой.

Считай, Дорохов. Считай.

Крюков пришёл в кабинет в семь вечера, как я попросил. Точнее — в шесть пятьдесят три, потому что Крюков всегда приходил раньше. Год назад он приходил раньше из тревожности — боялся опоздать и получить нагоняй. Теперь — из азарта. Человек изменился. Очки те же, привычка снимать-протирать — та же, но за стёклами — другие глаза. Не затравленного агронома, который двадцать лет выполнял дурацкие указания, а профессионала, который пережил засуху и победил. Две посевные — это как два боевых крещения. После второго ты уже ветеран.

— Палваслич, — сказал он с порога, увидев мою физиономию. — Что-то случилось?

Я усмехнулся. Он меня тоже научился читать. Год бок о бок — неудивительно.

— Садись, Иван Фёдорович. Случилось. — Я положил папку на стол, развернул. — Встречный план на восьмидесятый.

Крюков надел очки. Снял очки. Протёр. Надел. Посмотрел на цифры. Снял очки снова.

— Ёлки-палки, — сказал он тихо.

— Ёлки-палки, — согласился я. — Двадцать процентов по зерну. Пятнадцать по молоку. Десять по мясу.

Крюков сел. Не на стул для посетителей — на «свой» стул, у приставного стола, где мы обычно работали вместе. Этот стул за год стал негласно его. Как и место за столом в столовой, как и правый угол в кабинете, где стоял его портфель с бумагами. Люди обживают пространство незаметно — и это верный признак, что они чувствуют себя на своём месте.

— Давайте считать, — сказал он. И это было лучшее, что можно было сказать. Не «невозможно», не «куда нам», не «опять эти сверху». Давайте считать. Профессионал.

Я открыл блокнот. Крюков — свою тетрадь, толстую, в клетку, исписанную мелким почерком: данные по полям, агрохимия, севооборот. Эта тетрадь — его библия. Он с ней спал, кажется. Шучу, конечно. Но то, что он не расставался с ней ни в поле, ни на совещаниях — факт.

Начали.

Зерно. Текущая ситуация: посевная площадь — тысяча шестьсот гектаров, средняя урожайность в семьдесят девятом — двадцать два центнера с гектара по колхозу, двадцать восемь у Кузьмича на подряде. Сдали зерна — план плюс двенадцать процентов.

— Если подряд на все бригады, — начал Крюков, — средняя может вырасти до двадцати пяти — двадцати шести.

— Согласен. Но этого мало. Двадцать шесть центнеров с тысячи шестисот — это сорок одна тысяча шестьсот. А нужно — минимум сорок шесть. Разница — четыре с половиной тысячи центнеров. Откуда?

— Залежи, — сказал Крюков без паузы.

Вот за что я ценил этого человека. Он думал о тех четырёхстах гектарах ещё до того, как я спросил. Может быть — с весны. Может быть — с лета, когда мы объезжали поля и он каждый раз косился на запущенные участки за оврагом, как ребёнок на витрину с игрушками.

— Четыреста гектаров залежей, — он раскрыл тетрадь на нужной странице. — Я осенью пробы брал. Вот, смотрите. Гумус — четыре и два десятых процента. Фосфор — средний. Калий — выше среднего. Чернозём живой, Палваслич. Десять лет отдыхал — для него это как санаторий.

Я посмотрел на его данные. В моей прошлой жизни это был бы Excel-файл с графиками и цветовой индикацией. Здесь — столбцы цифр, написанные от руки, аккуратным мелким почерком агронома, который за двадцать лет не допустил ни одной помарки в полевом журнале. Инструмент другой — суть та же.

— Если эти поля поднять, — продолжил Крюков, и глаза у него за очками разгорелись, — через два года они будут давать тридцать. В первый — пятнадцать-восемнадцать, земля не сразу раскачивается. Но уже в первый год — это дополнительные шесть-семь тысяч центнеров.

Шесть-семь тысяч. Плюс двадцать шесть с основных площадей — итого под пятьдесят. С запасом. Даже при поправке на неизбежные потери — а они будут: залежи есть залежи, техника может подвести, погода — это всё-таки Курская область, не Краснодар.

— Чтобы залежи поднять, — сказал я, — нужны тракторы. Минимум два дополнительных. Горючее. Семена. Удобрения. И люди — на четыреста гектаров нужна как минимум одна полноценная бригада.

Крюков кивнул.

— Тракторы — к Зуеву? — спросил он.

К Зуеву. К нашему полковнику, с которым у нас работает бартер: мы им — продукты, они нам — рембазу и шефскую помощь. За год этот механизм стал привычным, как утренняя планёрка. Василий Степанович мотается к Сидоренко на военную рембазу как к себе домой. Но два дополнительных трактора — это не ремонт, это техника. У Зуева на складах могут быть списанные, но…

— Тракторы — к Зуеву, — согласился я. — Горючее — через Попова. Семена — Тараканов в облснабе. Удобрения — тоже Тараканов.

Я записывал в блокнот. Не план — пока черновик плана. Набросок. В моей прошлой жизни это назвали бы «дорожной картой» или «первичным скоупом проекта». Здесь — просто столбец задач, написанный карандашом в блокноте за семьдесят копеек.

— Теперь молоко, — сказал я. — Пятнадцать процентов.

Крюков задумался. Молоко — не его прямая зона, но агроном в колхозе — фигура универсальная, он в курсе всего.

— Антонина нужна, — сказал он. — Без неё не посчитаем.

— Антонину завтра. Сегодня — прикинем рамку. Что нам нужно для плюс пятнадцати по молоку?

Мы начали считать. Стадо — сто восемьдесят голов дойных. Средний надой — два с половиной тысячи литров на голову в год. Мало. По советским меркам — нормально, по моим меркам из двадцать четвёртого — слёзы, в «ЮгАгро» с таких цифр бы уволили зоотехника на третий день. Но тут — семьдесят восьмой год, Курская область, старый коровник, корма — не то, что нужно.

Плюс пятнадцать — это надой в две тысячи восемьсот семьдесят пять. Реально? Реально — если: (а) улучшить кормовую базу — силос, концентраты, минеральные добавки; (б) модернизировать коровник — вентиляция, поилки, стойла; (в) племенная работа — бычков из хороших линий, выбраковка слабых коров.

В идеале — новый коровник. Современный. По проекту, который я держал в голове с весны