Год урожая 2 - Константин Градов

— Почему?

— Потому что коровник — убитый. Вентиляция — дыры в стенах. Поилки — ржавые. Стойла — на три головы теснее, чем нужно. Зимой — холодно, летом — душно. Корова — она, Палваслич, не трактор. Ей условия нужны. А условия у нас — как в бараке.

Вот за что я ценил Антонину: она не юлила. Не говорила «постараемся», не обещала невозможного, не кивала головой для вида. Говорила как есть. В корпоративном мире такие люди — на вес золота, потому что девяносто процентов менеджеров скажут «сделаем», зная, что не сделают, и будут месяцами прятать проблему под ковёр. Антонина проблему клала на стол, как доярка — подойник: вот, смотрите, литр с четвертью, а надо два.

— А если новый коровник? — спросил я.

Антонина посмотрела на меня так, будто я предложил построить космодром.

— Какой — новый?

— Новый. Двести голов. По проекту. С вентиляцией, автопоилками, нормальными стойлами.

Тишина. Крюков протирал очки. Антонина смотрела на меня. В глазах — что-то, чего я раньше не видел. Не недоверие — она мне доверяла, год научил. Что-то другое. Надежда? Нет, слишком громкое слово для Антонины. Скорее — осторожный интерес. Как у человека, которому всю жизнь обещали и не давали, а тут — вдруг — может быть?

— Палваслич, — сказала она медленно. — Если новый коровник — тогда не пятнадцать. Тогда — двадцать пять. Минимум.

Вот. Вот она — реальная экспертиза. Антонина знала своих коров, как Кузьмич — свою землю. Дай ей инструмент — и она выжмет результат, который никакой Госплан не запланирует.

— Новый коровник — это деньги, — сказал Крюков. — Цемент, кирпич, арматура. Где?

— Найдём, — сказал я.

Опять это «найдём». Опять — без конкретики, на голой уверенности. Но я знал: найдём. Зуев — для техники. Тараканов — для фондов. Попов — для горючего. И ещё кто-то — для стройматериалов. Кто — пока не знал. Но система «ты мне — я тебе» работала безотказно. Советская экономика дефицита — это экономика связей. А связи я за год научился строить лучше, чем любой MBA.

— Хорошо, — сказала Антонина. Встала. Одёрнула ватник. — Если будет коровник — я за. И бабы мои — за. Только, Палваслич, — она посмотрела строго, — не обещайте того, чего не сделаете. Я двадцать лет слушаю обещания. Хватит.

— Антонина Григорьевна, — сказал я. — Я за год хоть раз пообещал и не сделал?

Она подумала. Качнула головой.

— Нет. Не было такого.

— Вот и дальше не будет.

Она кивнула. Ушла.

Крюков посмотрел на меня.

— Коровник — серьёзно? — спросил он.

— Серьёзнее некуда, Иван Фёдорович. Без коровника молоко не вытянем. А без молока встречный план — бумажка.

Он кивнул. Записал что-то в тетрадь. Я знал, что он записал: «Коровник. Весна 80. Найти проект.» Потому что Крюков — из тех людей, которые записывают решения, а не сомнения.

Два часа дня. Снова кабинет Сухорукова. Снова — поверх очков. Но на этот раз я пришёл не слушать — говорить.

— Пётр Андреевич, берём.

Сухоруков откинулся в кресле. Поверх очков — но взгляд другой. Заинтересованный. Он ожидал, что я буду торговаться, — а я сказал «берём». Это — ход. В переговорах сильный ход — согласиться быстро, но с условиями. Когда ты соглашаешься — партнёр расслабляется. А расслабленный партнёр — щедрый партнёр.

— Берём, — повторил я. — Но — нужна помощь.

Вот оно. Слово «помощь» в кабинете первого секретаря — как код. Все знают, что председатель пришёл не просто «согласиться», а выторговать ресурсы. Вопрос — какие.

— Слушаю, — сказал Сухоруков. Очки снял. Протирает. Значит — думает. Хорошо.

— Первое: дополнительные фонды на удобрения. Минеральные — аммиачная селитра, суперфосфат. Через облснаб. Нам нужно поднять залежи — четыреста гектаров, без удобрений они дадут десять центнеров вместо двадцати.

Сухоруков кивнул. Фонды на удобрения — это его рычаг в области. Он может позвонить, попросить, надавить. Ничего сверхъестественного.

— Второе: семена. Элитные, если можно. Озимая пшеница — «Мироновская-808». Ячмень — «Московский-121». Через Тараканова или напрямую через область.

Ещё кивок. Семена — стандартный запрос, но «элитные» — это уже уровень повыше. Элитные семена распределяются через область, и получить их — значит, стоять в очереди с десятком таких же «передовиков». Но со встречным планом — шансы выше.

— Третье, — я сделал паузу. — И самое важное. Защита от проверок. На время эксперимента.

Вот тут Сухоруков перестал протирать очки. Положил их на стол. Посмотрел на меня.

— Какого эксперимента?

— Мы расширяем бригадный подряд на все три бригады. Поднимаем залежи. Начинаем строительство нового коровника. Всё это — в рамках встречного плана. И всё это — на грани. На грани фондов, на грани возможностей, на грани — скажу прямо — буквы инструкций. Мне не нужны проверяющие, которые будут считать, правильно ли я оформил наряды на залежные земли, вовремя ли подал заявку на стройматериалы и по форме ли провёл собрание по подряду. Мне нужен год без тормозов.

Сухоруков молчал. Я видел, как в его голове работал калькулятор. Не арифметический — политический. С одной стороны — если «Рассвет» выполнит встречный план, это его победа. Его район. Его заслуга. С другой — если «Рассвет» провалится, а Сухоруков прикрывал «эксперименты», — это его голова.

— Фонды — попробую, — сказал он наконец. — Семена — решим. Защита…

Пауза. Длинная. Я ждал. Не давил. В переговорах — давить в момент паузы нельзя. Паузу нужно держать. Кто первый заговорит — тот слабее. Базовые правила, которые работают одинаково — что в переговорной «ЮгАгро», что в кабинете первого секретаря райкома.

— Защита — не обещаю, — сказал Сухоруков. — Но постараюсь. Если из области приедут — я предупрежу. Если из района — решу. Но из обкома — там я не всесилен, Павел Васильевич. Там — свои люди.

Свои люди. Читай — Фетисов. Замзав сельхозотделом обкома, дружок Хрящева. Я о нём знал — пока не лично, но по контурам. Тень за кулисами, которая рано или поздно выйдет на сцену. Не сейчас — но скоро.

— Понял, Пётр Андреевич. Спасибо.

Я встал. Он встал. Рукопожатие — крепкое, деловое. Не дружеское — Сухоруков не дружил с