Год урожая 2 - Константин Градов

подчинёнными, это было не в его правилах. Но уважительное. Рукопожатие двух людей, которые заключили сделку. Он получает — встречный план, победу, отчёт в область. Я получаю — фонды, семена и год относительного спокойствия. Win-win, как говорили у нас в «ЮгАгро». Только здесь так не скажешь — здесь это называется «взаимные социалистические обязательства».

— Павел Васильевич, — окликнул он, когда я был уже у двери. — Аккуратнее. Ты на виду. А на виду — бьют первым.

Я обернулся.

— Знаю, Пётр Андреевич. Потому и прошу защиту.

Он кивнул. Я вышел.

На обратной дороге — снова Толик, снова УАЗик, снова октябрьская серость за окном. Но внутри — другое. Внутри — план. Не бумажный, не «встречный» — мой план. Настоящий.

Подряд — на все бригады. Это значит: общеколхозное собрание. Кузьмич выступит. Степаныч и Митрич — послушают. Упрутся или нет? Степаныч — скептик, но результат Кузьмича видел своими глазами. Двадцать два у него — двадцать восемь у Кузьмича. Цифры — вещь упрямая. Митрич — молчун, тяжёлый на подъём. Но если Степаныч пойдёт — Митрич подтянется. Стадное чувство? Нет. Скорее — осторожность. Митрич из тех, кто не хочет быть ни первым, ни последним. Подождёт, увидит — и присоединится.

Залежи — четыреста гектаров. Тракторы. Зуев. Нужно ехать, разговаривать. Не по телефону — лично. Зуев — человек, который уважает личный контакт. Звонок — это «дело». Визит — это «уважение». Разница — как между email и встречей за кофе.

Коровник. Это — главный вызов. Стройка. Деньги. Материалы. Проект. Рабочая сила. Полгода минимум. Нужно начинать зимой — фундамент по весне, стены к лету, крыша к осени. Если найти шабашников… Молдаване, как мне рассказывал Попов, — строят быстро, качественно и за разумные деньги. Полулегально, конечно. Но в советской экономике полулегально — это нормально. Это — «серая зона», без которой ничего не работает.

Мясо. Десять процентов. Семёныч справится. Семёныч — два года трезвый, стабильный, профессиональный. Свиноферма — его вотчина. Дополнительный комбикорм — через Попова или Тараканова. Решаемо.

Итого: три направления, пять ключевых контактов, десять задач, год на выполнение. В «ЮгАгро» это был бы проект категории «А» — стратегический, с еженедельными статусами и красным индикатором в дашборде. Здесь — блокнот, карандаш, три мужика и одна женщина, которые знают своё дело.

УАЗ трясло на грунтовке — последние три километра до Рассветова, где асфальт заканчивался и начиналась настоящая жизнь. За окном мелькнули крыши: серые, покосившиеся, с дымками из труб. Моя деревня. Год назад — чужая. Теперь — моя.

Толик затормозил у правления. Я вышел. Воздух пах дымом и влажной землёй — октябрьский запах, тяжёлый, густой, запах конца сезона и начала подготовки к следующему. У крыльца стояла Люся с папкой бумаг — текущие дела, которые не ждали ни встречных планов, ни стратегических решений. Нужно подписать наряды, утвердить график ремонта, ответить на письмо из РОНО.

Рутина. Прекрасная, обыденная рутина. Фундамент, на котором стоит всё остальное.

Я взял папку, поднялся по скрипучим ступенькам, открыл дверь в правление. В коридоре пахло чернилами и Люсиным чаем. Портрет Ильича смотрел со стены всё тем же олимпийским спокойствием. Красное Знамя в кабинете тихо мерцало золотом в свете лампы.

Я сел за стол. Раскрыл блокнот. На чистой странице написал:

«Встречный план — 1980. Принят.»

И ниже, мельче, для себя:

«Работаем.»

Глава 2

Клуб деревни Рассветово вмещал сто двадцать человек — если не считать задние ряды, где скамейки стояли так тесно, что коленки упирались в спину впередисидящего. Сегодня набилось сто сорок. Пришли все — от деда Никиты, который в свои восемьдесят девять ходил на каждое собрание, как на работу, до молодых трактористов из бригады Кузьмича, рассевшихся у окна с видом людей, знающих что-то важное.

Они и знали. Слухи в деревне — быстрее любого интернета. Нет, я серьёзно: если бы в семьдесят девятом году кто-нибудь замерил скорость распространения информации в Рассветово, он бы получил показатели, которым позавидовал бы Twitter. К обеду вся деревня знала, что Дорохов вернулся из райкома с «какой-то бумагой» и что ночью в правлении горел свет до полуночи. К вечеру уже ходили версии: от «план повысили» (тёплое) до «колхоз закрывают» (горячее, но бредовое). Тётя Маруся утром в очереди за молоком выдала экспертное заключение: «Слышала, что Палваслич опять чего-то затевает.» Исчерпывающий анализ.

Таисия Ивановна — наш завклубом, организатор всего на свете, от Дня урожая до кружка кройки и шитья — расставила стулья, повесила транспарант «Общеколхозное собрание» и поставила графин с водой на стол президиума. Президиум — это я, Нина Степановна и Зинаида Фёдоровна. Втроём: председатель, парторг и бухгалтер. Святая троица колхозного управления.

Я посмотрел в зал. Знакомые лица — за год каждое стало знакомым, как в офисе, где работаешь давно. Только офис — на сто сорок человек, и вместо бейджиков — ватники и платки.

В первом ряду — Кузьмич. Сидел ровно, руки на коленях, усы подстрижены — Тамара, видно, привела в порядок перед «мероприятием». Рядом — его бригада: Серёга-тракторист, молодой Генка, дед Тимофей, остальные. Сидели с тем спокойным достоинством людей, которые знают, что их результат — двадцать восемь центнеров с гектара — говорит сам за себя.

Во втором ряду — Степаныч. Бригадир второй бригады. Крупный мужик лет пятидесяти, с красным обветренным лицом и руками, которыми можно гнуть подковы. Двадцать два центнера — его результат. Неплохо по меркам «Рассвета» до Кузьмича, но теперь — бледно. Степаныч сидел, скрестив руки на груди — классическая закрытая поза, как сказали бы психологи. Скептик. Это я знал заранее.

Степаныч — из тех мужиков, которых в корпоративном мире называют «резистентными к изменениям». Нет, не дурак — работяга, каких поискать. Землю знает, технику чувствует, бригаду держит в кулаке. Но — привык делать как делал. Двадцать лет — одни и те же методы, одни и те же результаты, одна и та же система: получил план — выполнил (или почти выполнил) — отчитался — получил грамоту — следующий год. Конвейер. Бригадный подряд для него — неизвестность. А неизвестность — это риск. А риск — это то, чего деревенский мужик боится больше засухи.

Рядом со Степанычем — Митрич. Третья бригада. Полная противоположность: тощий, молчаливый, с лицом, на котором было написано ровно одно выражение — «посмотрим». Митрич за год не сказал мне больше ста слов, и половина из них были «ну» и «ладно». Но работал — молча,