Без права подписи - Айлин Лин

— Да. Завтра у тебя будет куча иных дел. Для начала посетим рынок, мне в люди выходить не в чем, пора озаботиться этим вопросом. Затем поищем подходящее для конторы здание. Согласна?

Степанида Кузьминична пожевала губами, обдумывая, после чего медленно кивнула:

— Быть по сему.

* * *

На следующий день, плотно позавтракав, засобирались.

Дуняше велела остаться дома, носа не казать наружу.

— Лучше поспи, твоя бледность всё ещё меня тревожит. На рынке посмотрю малиновые и смородиновые листья, варенье, тебе нужны укрепляющие тело отвары.

Та было заупрямилась, но Мотя посмотрела на неё таким взглядом, что Евдокия немедленно прикусила язык и пообещала прилечь и ничего не делать. Фома Акимович в свою очередь пообещал присмотреть за ней и не позволять работать.

Вышли втроём: я, Мотя и Степанида.

Снова шёл противный мелкий дождь, который будто повис в воздухе, пропитывая всё, наполняя грудную клетку. Булыжник блестел, как надраенная палуба, тянуло помоями и прелыми листьями. Дворник с метлой, угрюмо посмотрев на нас, с грохотом выволок из подворотни мусорный бак. Мотя, раскрыв зонт, шла впереди, Степанида держалась рядом с ней, засунув руки в карманы жакета.

Ново-Александровский стоял на Садовой, за Николаевским мостом, — одна из самых известных городских толкучек, куда стекалось всё, что не шло в приличные лавки. Там можно было купить что угодно: и ношеное платье за пятак, и сапоги, пережившие не одного хозяина. На конку мы сели у Андреевского рынка. Пока ждали, я успела разглядеть его как следует: старый двухэтажный каменный гостиный двор с галереями по периметру, лавками вокруг внутреннего двора и новым остеклённым корпусом, пристроенным недавно. Из съестных лавок тянуло рыбой и рассолом так густо, что засвербело в носу. Мужик в обтрёпанном картузе катил тачку, на которой горбился небольшой осмолённый бочонок, тётка в тулупе громко бранилась из-за цены на огурцы.

Конка подошла с лязгом и скрипом, лошади фыркали паром. Кондуктор, краснорожий и сонный, принял монеты, не глядя. Мы с Мотей сели вместе, Степанида напротив нас.

Мост тонул в дымке. Нева внизу была свинцово-серая, в мелкой ряби от ветра. На том берегу начинался уже парадный Петербург: сперва выплыл Исаакий, а там, ближе к Благовещенской площади, вставала строгая шеренга тяжёлых фасадов конногвардейских казарм.

— Подскажите, долго ехать? — спросила сидящая чуть поодаль от нас женщина.

— Минут двадцать, — отозвалась Мотя, и незнакомка благодарно ей улыбнулась.

Ново-Александровский рынок обрушился на нас шумом и толчеей. Четырёхугольник между Садовой, Вознесенским, Фонтанкой и Малковым переулком гудел, как растревоженный улей. Вдоль аркады плечом к плечу стояли торговцы, перед ними на прилавках, ящиках, просто на земле громоздился товар: ношеная одежда, обувь, старая посуда, какие-то инструменты, связки тряпья, шляпы, зонты, меха сомнительного качества.

— Держитесь за мной, — бросила Мотя и нырнула в толпу с решимостью человека, идущего в атаку.

Я последовала за ней, Степанида шаг в шаг за мной.

Толкучка жила по собственным законам. Орали торговцы, перекрикивая друг друга. Покупатели торговались с невиданной страстью, чтобы не уступить ни копейки, и это, судя по их разгорячённым лицам, было делом чести. Мимо нас с пирожками на лотке протиснулся юркий мальчишка-разносчик, при этом он умудрился ни в кого не врезаться да ещё оповестить нас, что пирожки у него с самой разной начинкой: с капустой, с мясом, с яйцом, с морковью. При этом голосил так самозабвенно, что прохожие заинтересованно останавливались. Баба в цветастом платке продавала варежки, нанизанные на верёвку между двумя столбами и болтавшиеся на ветру, как гирлянда. Откуда-то доносился запах сбитня…

Мотя остановилась у прилавка, где навалом лежали женские платья. Все поношенные, но крепкие.

— Почём вот это? — она зацепила пальцами край платья из плотного коричневого кашемира с высокой стойкой-воротником.

Продавец, бородатый мужик в засаленном фартуке, оживился, почуяв крупную рыбу. Он вытянул наряд из кучи, встряхнул его, и с наигранным восторгом пробасил:

— Рубль сорок, барыня! Истинный кашемир, подкладка шёлковая, из дома генеральского привезли. Такое в пассаже на Невском меньше десятки не спросят!

— Рубль сорок? — переспросила Мотя таким тоном, будто торговец предложил ей купить дохлую кошку по цене коровы. — За это? Посмотри сюда, милый: на подоле пятно, а кружево на манжетах пожелтело так, что только на тряпки пустить. И пуговицы… Гляди, одной не хватает, где я такую костяную искать буду? Сорок копеек в базарный день, и то из жалости к твоему семейству.

— Сорок⁈ Обижаете, барыня! Пять копеек только за пуговицы отдать не жалко! Рубль десять, и то себе в убыток, чисто за почин, — торговец прижал руку к сердцу, изображая крайнюю степень разорения.

Торговались они минут пять. Мотя трижды разворачивалась, чтобы уйти, и трижды мужик хватал её за рукав, снижая цену на пять копеек. В итоге сошлись на сорока восьми копейках.

Я стояла рядом и наблюдала с искренним восхищением. Это было искусство, настоящее, отточенное годами, умение держать паузу, делать вид, что уходишь, говорить «нет» именно тогда, когда продавец думает, что уже договорились. Я мотала на ус, наверняка ведь пригодится. Степанида тоже наблюдала и едва заметно одобрительно кивала.

Когда тяжелый сверток наконец перекочевал в нашу сумку, няня победно хмыкнула:

— Вот так-то, Сашенька! Пятно мы солью с нашатырем выведем, манжеты перешьем из того батиста, что у Степаниды в сундуке лежит, и будет как новое. Зато этому сукну сносу нет, в таком и к губернатору не стыдно, если голову высоко держать.

В итоге я купила два платья, и столько же для Дуняши, нижние юбки и четыре пары чёрных чулок, две пары ботинок с толстой подошвой. Ещё взяла себе шерстяную шаль и зонт.

Пока Мотя торговалась за последнее, я сунула Степаниде монеты:

— Себе тоже возьми что-нибудь.

— Не надо, — отрезала та.

— Ты вскоре станешь владелицей чертёжного бюро, — покачала головой я, глядя ей прямо в глаза. — Нельзя ходить вот так, — и выразительно посмотрела на её простенькое застиранное платье, видневшееся из-под не менее поношенного салопа.

Кузьминична глянула на монеты, потом на меня, опять на монеты. Взяла. Ушла в сторону, вернулась минут через десять и показала мне тёмно-зелёный суконный жакет с приличными пуговицами и целыми локтями.

— Двенадцать копеек, — сообщила она с видом человека, сделавшего что-то неловкое и ждущего соответствующей реакции.

— Отличный выбор, — одобрила я, улыбнувшись.

Степанида чуть порозовела и убрала жакет в сумку.

— И