Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 - Ник Тарасов

— Где мы возьмём столько гуттаперчи? — спросил он вместо спора. — Это же заморский товар.

— Иван Дмитриевич уже пишет депеши в Петербург и Ригу. Скупят всё, что есть на складах. Хоть трости переплавляйте, мне всё равно. Сера придёт с уральских заводов Строганова. Ваша задача, Николай — подготовить лабораторию. Как только привезут сырьё, мы должны немедленно начать опыты с пропорциями и температурой. У нас будет, может быть, неделя, чтобы найти идеальный рецепт.

— А я? — спросил Александр. — Что делать мне?

— А на тебе, Саша, самое грязное и самое важное, — я подошёл к нему. — Карта.

Я развернул перед ними подробную карту губернии, которую принёс Иван Дмитриевич ещё в прошлый раз.

— Мы строили линию до Помахово почти вслепую. Шли вдоль тракта, ставили столбы, где удобнее. Больше так нельзя. — Я провёл пальцем от Помахово на север. — Там начинаются леса, овраги, реки. Местность сложная. Но страшны не овраги. Страшны люди.

— Разбойники? — уточнил Зайцев. — Но казаки…

— Не разбойники, — я понизил голос. — Диверсанты. У нас есть враги, Саша. Враги умные, технически грамотные и очень злые. Они знают, что телеграф — это наше преимущество. И они попытаются его уничтожить. Не украсть провод ради меди, а именно уничтожить. Свалить столбы в болото, перерезать линию в труднодоступном месте, устроить пожар.

Александр побледнел.

— Поэтому, — продолжил я, — мне нужна не просто карта строительства. Мне нужна карта боевых действий. Ты берёшь лучших студентов, берёшь охрану от Ивана Дмитриевича — он выделит егерей, не просто казаков — и проходишь весь маршрут до самой Москвы.

Я начал тыкать карандашом в карту, оставляя жирные точки:

— Ты должен найти каждое уязвимое место. Где лес подходит слишком близко к просеке? Вырубить на пятьдесят саженей. Где болото, в котором можно спрятаться? Обойти или поставить посты. Где мосты? Под мостами — круглосуточная охрана. Ты должен думать не как строитель, а как преступник. Где бы ты ударил, чтобы остановить нас?

— Понял, — кивнул Александр, и в его голосе появилась твёрдость. Юношеский восторг исчез, сменившись взрослой решимостью. — Я составлю план защиты. Каждый верстовой столб будет под присмотром.

— И ещё, — я посмотрел на Николая. — Ретрансляторы. Нам понадобится не один, а три или четыре до Москвы. Их нужно не просто построить. Их нужно превратить в крепости. Каменные фундаменты, железные двери, решётки на окнах. Гарнизон на каждой станции. Аппаратуру — дублировать. Если сломается один комплект, второй должен включаться мгновенно.

Николай снял пенсне и устало потёр переносицу:

— Это огромные деньги, Егор Андреевич. Камень, железо, гарнизоны… Смета вырастет втрое.

— Плевать на смету, — тихо сказал я. — Казна заплатит. А если не хватит казны — я вложу свои. Всё, что есть. Доход с завода, от консервов, всё.

Я снова прошёлся по кабинету.

— Мы вступаем в гонку, друзья мои. И приз в этой гонке — не деньги и не ордена. Приз — это будущее России. Если мы опоздаем, если позволим погоде или врагам остановить нас… мы проиграем войну, которая ещё даже не началась.

Я остановился перед ними.

— Завтра на рассвете начинаем. Николай — ты готовишь цех для работы с новым составом. Ищи экструдеры, прессы, всё, что может давить густую массу на провод. Александр — ты собираешь экспедицию. Карты, геодезические инструменты, оружие. Хоть спите в сёдлах, но то, что я сказал — сделайте.

— Есть, — коротко ответил Зайцев, вставая.

Николай тоже поднялся. Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вы что-то знаете, Егор Андреевич, — сказал он не вопросительно, а утвердительно. — Что-то такое, о чём не говорите. Эта «гуттаперча», эта уверенность в диверсиях…

— Знаю, Коля, — я положил руку ему на плечо. — Я знаю, что мы не одни в этом мире умные. И что наши конкуренты не дремлют. Этого достаточно?

— Достаточно, — вздохнул он. — Если вы говорите, что надо — значит, надо. Мы сделаем.

Они ушли. Я слышал, как внизу хлопнула тяжёлая входная дверь, как зацокали копыта по мокрой брусчатке.

Я остался один в тишине кабинета. Дождь всё так же барабанил в стекло, выбивая свой бесконечный ритм. Но теперь этот ритм не казался мне похоронным маршем. Это была дробь барабанов перед атакой.

Я подошёл к столу, взял перо и придвинул к себе чистый лист. Нужно было набросать чертёж установки для нанесения горячей гуттаперчи на провод. «Инженер» советовал использовать температуру 140 градусов. Что ж, спасибо за совет, ублюдок. Я им воспользуюсь.

Но я добавлю кое-что от себя. Я придумаю, как армировать эту изоляцию. Как сделать так, чтобы твой хвалёный «Проект Перелом» сломал об неё зубы.

Работа предстояла адская.

Глава 2

Следующие три дня слились для меня в одну сплошную, лихорадочную гонку со временем. Сон стал роскошью, еда — топливом, которое я закидывал в себя на ходу, не чувствуя вкуса. Мой кабинет превратился в штаб, а лаборатория Ричарда — в поле битвы, где мы сражались не с болезнями, а с самой природой материи.

Ричард, к его чести, воспринял мою новую одержимость с тем спокойным английским стоицизмом, который меня всегда в нём восхищал. Когда я ворвался к нему в лазарет с безумными глазами и потребовал всё, что он знает о тропических растениях, он лишь аккуратно отложил скальпель, которым чистил инструменты, и спросил: «Опять спасаем империю, Егор Андреевич?»

— Хуже, Ричард. Мы спасаем будущее, — ответил я.

Теперь мы сидели в его лаборатории, окружённые колбами, ретортами и запахом, от которого у нормального человека слезились бы глаза. На столе перед нами лежали бумаги с чертежами, заметками и несколько моих набросков.

— Гуттаперча… — Ричард задумчиво вертел в руках кусок засохшей смолы, который нам чудом удалось найти у одного тульского антиквара. Это была старая, потрескавшаяся трость, которую мы безжалостно распилили. — Palaquium gutta. Семейство Сапотовые. Растёт на Малайском архипелаге. Местные жители используют сок для рукояток ножей и… кажется, для ловли птиц, как клей.

— Да, — кивнул я, наблюдая, как Ричард нагревает небольшой осколок трости над спиртовкой. — При нагревании она размягчается, становится пластичной, как глина. При остывании твердеет, но сохраняет форму. Это идеальный