Фантастика 2026-76 - Константин Николаевич Буланов

Не все! Отнюдь не все! Находились среди них и, что называется, настоящие коммунисты, болеющие за дело партии. Но слишком многие начинали ощущать себя этакими баре, перед которыми все нижестоящие в армейской иерархии попросту обязаны были стелиться. Не подчиняться! Не выполнять приказы! А именно что стелиться! Иного отношения подчинённых они банально не воспринимали, как должное.

И, что также было крайне удивительно, примерно до середины 1930 х годов, пока не оказался разгромлен «кружок по интересам маршала Тухачевского и Ко.», это даже не пытались особо скрывать от простого народа, то и дело демонстрируя подобный подход к несению воинской службы во всевозможных художественных фильмах о быте военных! Лишь в фильмах последних лет сей нелицеприятный для советского общества факт попытались замазать или как-то скрыть, начав делать куда больший акцент на быт красноармейцев и младшего командного состава. Но сама-то проблема при этом никуда не делась — комплекс этакого карманного Наполеона местного значения довлел если не над каждым вторым, то над каждым четвёртым высокопоставленным краскомом уж точно.

Хотя, с другой стороны, чего ещё можно было ожидать, если в Красной Армии до сих пор хватало выходцев из нижних чинов царской армии, где они в своё время и наблюдали своими собственными глазами схожее отношение к себе и им подобным со стороны офицеров? Вот и вылезало наружу ранее сидящее глубоко внутри присущее каждому человеку тщеславие, когда они сами достигали определённой ступени армейской карьерной лестницы.

А чем ещё всегда отличалось поведение подобных персон в любой строгой иерархической структуре? Конечно же, откровенным подобострастием к вышестоящим!

Вот и Павлов в ущерб обороноспособности своего военного округа, занимавшего всю территорию Белорусской ССР, а также в ущерб безопасности всего Советского Союза до дрожи в коленях боялся нарушить хоть в самой малости получаемые из Наркомата обороны указявки. Порой до невозможности дурные и глупые указявки, совершенно не коррелирующие со складывающимся у западных границ страны положением.

Чего только стоил приказ, категорически запрещающий заранее минировать любые мосты на приграничных территориях! Приказ, пришедший даже не от Генерального штаба Красной Армии и не от наркома обороны, а от Главного управления политической пропаганды КА[2]! Пропагандисты указывали командующим округов, как именно тем следует исполнять свои обязанности! И все им безропотно подчинялись, даже не пробуя возразить хоть что-либо в ответ!

— Кто там у нас сейчас управляет ГлавПУРом[3]? Ага. Армейский комиссар 1-го ранга Запорожец Александр Иванович, — покопавшись в доставшейся ему «по наследству» памяти, выудил оттуда данную информацию «обновлённый» Павлов. — Ни одного дня не командовал даже взводом, не говоря уже о чём-то большем. Продвигался, так сказать, исключительно по политической линии. И вот такой персонаж, среди многих прочих, указывал тебе, как выстраивать оборону округа! — с немалым негодованием уставился он в ответно вылупившееся на него отражение. — Маразм! Как есть маразм! А мы потом ещё удивлялись, чего это немцы в начале войны так быстро продвигались по всем возможным направлениям! А тут им, можно сказать, зелёный свет везде заранее включили и чуть ли не красную ковровую дорожку расстелили из-за откровенной глупости одних и не менее откровенного лизоблюдства других! Вот уж правда, дурак в руководстве страшнее вражеского шпиона. Шпион, опасаясь разоблачения, хоть что-то будет делать правильно, а дурак — вообще всё запорет, и при этом сам не поймёт того, сколь сильно он подгадил всем и каждому. Но теперь хоть что-то, да обязано будет измениться. Пусть далеко не всё, что хотелось бы. Однако что-то — всё же лучше, чем ничего!

Ложиться досыпать Дмитрий теперь уже Григорьевич не стал, и потому как бы отныне уже его супруга отправилась на кухню греметь посудой, слегка пеняя на то, что не вышло выспаться в единственный выходной день.

Да, на календаре числилось 15 июня 1941 года, что для Павлова означало лишь одно — до катастрофы осталось всего-то 7 дней, за которые предстояло спасти всех и всё, кого и что только можно. Но сделать это предстояло так, чтобы, ни враги, ни свои не обратили на его действия излишнего внимания. Ведь, начни он резко двигать целые дивизии, не говоря уже о чём-то большем, и те же немцы, струхнув, вполне себе могли начать нападение раньше намеченного срока.

Насколько он помнил из почёрпнутой в далёком будущем информации, окончательное решение о точной дате начала войны было принято в Берлине всего как пару-тройку дней назад. И то она могла быть сдвинута по получении в войсках определённого кодового слова. А потому оставалась опасность привнесения его действиями ещё более негативных изменений. Всё же знание того, что всё начнётся именно 22 июня, могло стать его персональной палочкой-выручалочкой в грядущем противостоянии. И потому статус-кво требовалось сохранить, во что бы то ни стало.

Да и в Москве его не согласованные с тем же Генеральным штабом телодвижения могли принять за слишком большое своеволие и спросить со всей возможной строгостью. Чего ни в коем разе нельзя было допускать вплоть до начала боевых действий, так как в ином случае все его попытки исправления, несомненно, отправились бы коту под хвост.

Бежать же срочно на доклад к Сталину и пытаться убедить того в своей «попаданческой» натуре — означало для Дмитрия вовсе поставить на себе крест. Пусть наверху, не смотря на отказ от всех религий, не исключали существование чего-то этакого, необъяснимого современной наукой, вряд ли могли вот так с ходу поверить в путешествия человеческого сознания во времени. Да и время из-за потенциальных разбирательств могло оказаться совершенно упущено с уже известными ему тяжелейшими последствиями для страны и народа.

Пока примут рвущегося на встречу с руководителем страны Павлова, пока выслушают его со всем вниманием, пока упакуют в «жёлтый дом», если не куда поглубже, пока соберут консилиум врачей — не одна неделя минует. А после того как всё произойдёт со всё теми же катастрофическими последствиями, его и прикопать по-тихому вполне себе могли, чтобы, значит, не осталось ни одного свидетеля жесточайших ошибок, допущенных высшим руководством страны. В эти времена, что называется, за меньшее расстреливали.

— А ведь похоже на правду, — даже застыл на месте Павлов, не донеся до рта машинально прикуренную папиросу, после того как сбил с неё первую порцию пепла.

Стоило только мысленно соединить воедино знания двух людей из двух времён и провести короткий анализ, как ему вышло прийти