Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

Фома молчал. Молча шевелил губами.

— Это вам так не пройдет, Старж, — глухо сказал Вар Танас, куратор Ридны. — Вы предали Инквизицию — во имя собственной задницы…

Клавдий вскинул голову.

Не потому, что эти слова так уж его задели — просто хотелось выплеснуть куда-то накопившееся раздражение, беспокойство и тоску. Причем выплеснуть не на голову референта, бездарно и зло — а с некоторой пользой, красиво, расчетливо.

— Моя задница передает привет вашим мозолистым седалищам… Мне, к вашему сведению, глубоко плевать на Инквизицию. Пусть погибнет Инквизиция — но вместе с маткой; я предал Инквизицию — прекрасно. Потом придете плюнуть на мою могилу. А сейчас я хочу убить матку, и ваши кадровые игры мне не помешают, вот хоть голышом пляшите. Мне плевать на ваши амбиции; будьте добры работать, а значит, убирать дерьмо, причем проворно, а иначе в нем же и потонете… Все — по рабочим местам. Кто ослушается малейшего приказа — будет смещен в двадцать четыре часа и отдан под Виженский трибунал. Я сказал.

Они молчали. И смотрели; и Федора смотрела тоже. И на дне ее глаз он увидел восхищение; за что же, интересно, женщины так любят людей, совершающих нехорошие поступки. Так любят, что даже готовы простить мимолетный блуд с молоденькой конкуренткой…

Клавдию стало противно. Он отвернулся.

х х х

Это был всего лишь спортивный зал. Кажется, школьный. Пустой; решетки на окнах, так напугавшие Ивгу в первый момент, призваны были защитить стекло от летящего мяча. Толстые прутья вдоль стен — всего лишь гимнастическая лестница… И поверх привычной разметки, баскетбольной и волейбольной — сложные переплетения тонких черных линий. Скорее даже темно-ржавых, с пленочкой, с блеском, будто поле для будущей игры размечали кровью.

— Войдите, сестры… Делайте так, как вам велит ваша сущность. Покоритесь своему естеству; придет время умирать — умирайте. Придет время оживать — оживайте… Идите по нитке ступня за ступней, не сходите с дороги, это ваш путь, пройдите до конца…

Ивга не могла разглядеть молчаливых ведьм, стоящих в дальнем конце зала. Силилась — и не могла. Ее не знобило уже — трясло, как в жестокой лихорадке; девчонка в спортивном костюме плакала, глотая слезы, ревела все громче и громче.

Я должна вспомнить, думала Ивга в панике. Подумать, вспомнить свою жизнь, осознать… Я — последний раз я. Потом меня не будет. Меня… Клавдий! Клавдий, пожалуйста, помни меня. Помни, как ту девчонку из своей юности. Как я ей завидую, как я…

— Ложится ваш путь. Пусть ровнее ляжет.

На пол по очереди упали четыре длинных веревки. Четыре безвольных змеи, упали на пол и замерли в четырех непохожих рисунках. Перед девчонкой — почти ровной линией с несколькими петлями у начала, у старухи — сложным лабиринтом узлов, у завитой дамы — кольцами, почти правильной спиралью, а у Ивги…

У Ивги — путаным клубком. Таким тугим и путаным, что даже ведьма с распущенными волосами — Ивга поймала ее взгляд краем глаза — невольно содрогнулась. И переглянулась с товарками, молча ожидавшими на том конце зала…

— Идите по нитке. Слушайтесь своего естества. Не сходите с дороги… Идите.

Я не пройду, подумала Ивга почти с радостью. Мне явно не пройти, это такая ловушка, они все подстроили заранее…

Она беспечно шагнула вперед, поставила кроссовок на край веревки — и в ту же секунду осознала, что пройдет.

Пройдет.

Вспыхнул огонь.

И спортивный зал перестал существовать.

х х х

Девчонка шла по шпалам. По узкому железному полотну, и две ртутно блестящие рельсы указывали ей путь.

Она шла, спотыкаясь, обмирая, а полотно путалось, ветвилось стрелками и захлестывалось петлями. Рычаги стрелок с мутными глазами фонарей удовлетворенно качались за ее спиной, щелкали, будто захлопывая дверь. Отбивая пройденный этап.

Она шла, упрямо глядя вперед, туда, где рельсы терялись в тумане. Ветер стоял стеной и давил ей на лицо, как пресс. И туман, и ветер…

Кажется, она отстала от поезда. Кажется, надо догнать. Кажется…

Она знала, что дойдет.

х х х

Старуха шла по волосу. Седой нескончаемый волос, и безымянная темнота внизу. Старуха качалась, ловя руками ускальзывающее сознание, и шла, и видела себя молодой и сильной, такой же, как в тот день, когда ее на сеновале застиг белозубый бродяга, которому она по ходу дела всадила в печенку ржавый обломок косы. Теперь она шла по седому волосу и знала, что дойдет до самого конца.

х х х

Женщина шла по льду. По хрупкому весеннему льду, а снизу, из-под прозрачной корочки, на нее смотрели ее неродившиеся дети. Два мальчика и девочка; женщина знала, что ни в коем случае не наступит на их лица, скорее в полынью… А полыньи подступали все ближе, женщина плутала по льду, возвращалась по своим следам, и все чаще натыкалась на цепочки других следов, оставленных крохотными босыми ногами…

Женщина стискивала зубы и шла дальше. Потому что она дойдет. У нее нет другого выхода.

х х х

Ивга шла по кольчатому телу желтой полосатой змеи. Змеиные мышцы пружинили под ногами; Ивга беззвучно плакала, решаясь на каждый новый шаг, потому что в конце пути ее ждала плоская голова с трепещущим раздвоенным языком. Немигающие глаза смотрели жестко и в то же время понимающе; точно так иногда смотрел на нее Клавдий.

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

«А зачем ей мои письма, меня забыли, оставили, я же отрезанный ломоть…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

«Только бы вырваться, я напишу, напишу, я приеду, я…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

Ивга пригибалась, пролезая в тугие петли змеиного тела. Зажмурившись, продиралась сквозь самые узкие кольца, и подмогой ей была блестящая, скользкая, идеально гладкая чешуя.

«Я пройду, я… Сохранить бы память. Ведь я пока что все помню. Кто я, где жила, кого любила… Сохранить бы мне память…»

«Что ж ты матери так ни разу и не написала?»

Ивга стонала от унижения. И с каждым шагом ощущала себя все более мерзким, все более низостным, все более никчемным существом. Комком грязи…

«Клавдий, я вас никогда не увижу».

«Что ж ты матери…»

«…никогда не увижу. Никогда. Пожалуйста, не надо меня помнить, забудьте…»

«Что ж ты…»

Наконец, у нее подломились колени. Она упала, вцепившись в змеиное тело, в обморочном ожидании. Страшном ожидании непонятно чего.

Тогда плоская голова змеи торжественно качнулась:

«Теперь я