Немыслимое - Роман Смирнов

морозе. Местные, те, что держали позиции до прихода дивизии, — ополченцы, истребительные батальоны, сводные отряды — мёрзли в шинелях и ботинках с обмотками. Сибиряки стояли в полушубках и валенках, и не переминались, и не прятали руки в карманы, и на минус десять смотрели так, как москвич смотрит на плюс десять — с равнодушием привычки.

Мороз пришёл второго ноября. Настоящий, сухой, с ясным небом и инеем на ветвях. Минус двенадцать утром, минус пятнадцать к вечеру. Дороги встали. Грязь, которая две недели не давала двигаться ни тем, ни другим, замёрзла и стала камнем, и на этом камне танки могли ехать, и грузовики могли ехать, и пехота могла идти, не проваливаясь по колено.

Громов стоял у бруствера и смотрел на северо-запад, в бинокль. Дорога из Калинина — прямая, обсаженная берёзами, белая от снега. По ней через день пойдут танки. Может, через два. Мороз открыл дороги, и Гот, который две недели стоял в грязи, двинется.

Он двинулся четвёртого.

Разведка доложила утром: колонна на дороге от Калинина, танки и грузовики, до полка. Дистанция — тридцать километров. Скорость — двадцать пять в час по мёрзлой дороге. К полудню будут у позиций.

Громов не торопился. Времени — четыре часа, и за четыре часа он сделал то, чему учился два года: расставил огонь. Артиллерию поставил по рубежам, пристрелянным за трое суток. Дзоты — огонь по сигналу, не раньше четырёхсот метров. Минные поля — между дорогой и первой траншеей, три полосы, обозначенные на карте, но не на земле, потому что снег засыпал и мины, и проходы, и отличить одно от другого мог только сапёр с картой.

Противотанковые ружья — по два на каждый дзот, расчёты в щелях рядом с амбразурами. На пятистах метрах ПТР не пробьёт ни лоб, ни борт «четвёрки», но на трёхстах — пробьёт борт, и Громов приказал: подпускать ближе, по лбу не стрелять, ждать борта, а борт будет, когда танк начнёт объезжать подбитого соседа или поворачивать у рва.

К одиннадцати часам немецкая колонна показалась на дороге. Громов видел их в бинокль: танки, «тройки» и «четвёрки», с пехотой на броне. Пехота была в шинелях — серо-зелёных, летних, тех самых, в которых немцы пришли в июне. На головах — каски, из-под касок — уши, красные, обмороженные, без шапок, без наушников. Пехотинцы сидели на броне, скорчившись, и их лица были серыми, как их шинели.

Громов посмотрел на своих. Полушубки, валенки, ушанки. Руки — в рукавицах, меховых, которые снимаются одним движением, когда нужно стрелять. Лица — обветренные, но не обмороженные. Людям холодно, но не настолько, чтобы замёрзнуть. Немцам — настолько.

Он подумал: это не равный бой. Не потому что мы сильнее. Потому что нам теплее.

Колонна остановилась в полутора километрах. Танки развернулись, пехота слезла с брони. Развёртывание заняло двадцать минут — медленно, потому что пехотинцы двигались скованно, руки не слушались, и ноги в сапогах, промёрзших насквозь, ступали неуверенно, как ступают люди, которые давно не чувствуют пальцев.

Артподготовка. Немецкие орудия — на дороге, на открытой позиции, потому что времени на окапывание не было, мёрзлая земля не копалась. Стреляли двадцать минут: 105-миллиметровые, по траншеям, по дзотам. Дзоты выдержали — три наката, Карбышевские. Траншеи пострадали: три прямых попадания, завалено два блиндажа, девять убитых. Но траншеи — это земля, а землю можно откопать.

Потом танки.

Двадцать машин, в линию, медленно, по снегу. За ними — пехота, густо, цепями, и Громов стоял на КП и считал: двести, триста, четыреста человек. Батальон. Против его полка, который стоял в траншеях и ждал.

Минное поле остановило три танка. Первый — подрыв под правой гусеницей, машина развернулась и встала. Второй — объехал, наехал на вторую мину, потерял обе гусеницы. Третий остановился сам, не решаясь ехать дальше, и начал стрелять с места.

Остальные прошли. Семнадцать танков вышли к противотанковому рву — четыре метра глубиной, шесть шириной — и встали. Через ров не переехать. Громов знал это, потому что Карбышев, чьё имя он выучил два дня назад, копал этот ров с расчётом на то, что танк глубже трёх метров не перелезет, а «четвёрка» — не лезет и через два с половиной.

Танки встали у рва и стреляли по дзотам. Осколочными, по амбразурам. Один снаряд попал в бронезаслонку — заслонка выдержала, но расчёт оглушён, пулемёт замолчал на три минуты. За эти три минуты немецкая пехота перебежала открытое пространство и спустилась в ров.

Во рву их ждал сюрприз, дно рва было залито водой. Вода замёрзла, и дно стало ледяным катком. Пехотинцы в сапогах с гладкой подошвой скользили, падали, не могли подняться по обледенелому скату. Те, кто карабкался на противоположную стенку, соскальзывали обратно. Ров стал ловушкой.

Пулемёт ожил. Дзот, замолчавший после попадания, снова заработал — расчёт очнулся, и станковый «Максим» ударил вдоль рва, по людям, которые скользили и падали и не могли ни подняться, ни убежать.

Громов скомандовал: миномёты — по рву. Батальонные 82-миллиметровые, четыре трубы. Мины ложились в ров, между стенками, и осколки шли вдоль, как по коридору, и каждый осколок находил цель.

Через десять минут немцы, оставшиеся во рву, перестали двигаться. Те, кто не спустился, отошли к танкам. Танки стояли у рва, стреляли, но стрелять было не по чему — дзоты за бруствером, амбразуры закрыты заслонками, и 75-миллиметровый снаряд «четвёрки» их не брал.

Второй заход — через два часа. На этот раз немцы привезли мостки — деревянные, лёгкие, для переброски через ров. Двое сапёров потащили мосток к краю рва, и один упал — пуля из дзота, — и второй упал следом, и мосток остался лежать на снегу, и никто за ним не побежал.

К трём часам дня немцы отошли. Семнадцать танков — два подбиты у рва противотанковыми ружьями, в борт, когда разворачивались, — пятнадцать ушли назад, к дороге. Пехота отошла, оставив на поле и во рву до ста человек.

Потери Громова: девять убитых, двадцать два раненых. Один дзот повреждён — заслонка заклинена, нужно менять. Боеприпасов израсходовано — четверть боекомплекта.

Он стоял на КП и смотрел на поле. Тела на снегу, серо-зелёные шинели на белом. Танк у рва горел, чёрный дым шёл вертикально — ветра не было, мороз держал воздух неподвижным. Тихо. Только потрескивал огонь в танке и скрипел снег под сапогами часового.

Громов подумал: два года я готовился. Два года в Чите, строевые, стрельбы, ночные марши по сопкам. И вот — первый