Немыслимое - Роман Смирнов

шинель, вышел из блиндажа. Утренний туман рассеивался, и Псёл был виден — тёмная полоса воды, ивы на том берегу, и за ивами — поле, и за полем — Украина, которую он сдал в сентябре и которую собирался вернуть в январе.

Четыре армии стояли за его спиной. Полмиллиона человек, которые в другой истории лежали бы в земле под Киевом. Здесь — стояли, живые, вооружённые, обученные, злые. И ждали.

Кирпонос прошёл по траншее первой линии. Бойцы — в шинелях, в ушанках, с автоматами на груди — смотрели на него, и он смотрел на них, и между ними не было слов, потому что слова «готов» и «ждать» уже были сказаны, и повторять не нужно. Они знали, что он знает. Он знал, что они знают. И все ждали.

У крайнего поста — наблюдательного пункта на холме, откуда видно на двадцать километров на запад — Кирпонос остановился. Стереотруба, часовой, блокнот наблюдателя с записями: 07:40 — движение автоколонны, направление юго-запад, три грузовика. 09:15 — дым из деревни Михайловка, предположительно полевая кухня. 11:00 — пешая группа, до взвода, от деревни к лесу.

Три грузовика. Взвод. Полевая кухня. Вот всё, чем Клейст шевелил на пятидесяти километрах фронта за утро. Вот всё, что стояло между Кирпоносом и Полтавой.

Он достал бинокль. Посмотрел на запад. Поле, серое, мокрое. Далеко — линия деревьев, за ней — деревня, из которой шёл дым. Полевая кухня — значит, живут. Живут, едят, мёрзнут, ждут. Как и его люди. Две армии, стоящие друг напротив друга, и между ними — сорок метров воды, которая ещё не замёрзла.

Когда замёрзнет — танки пройдут. По льду, ночью, без огней. Сто двадцать машин, в белом, по промёрзшему полю, через промежутки, которые Клейст не успеет закрыть, потому что закрывать будет нечем. И кавалерия пойдёт следом — глубже, дальше, к железной дороге, к складам, к штабам. И четыре армии двинутся вперёд, и Клейст побежит, потому что бегут все, когда три к одному и враг — в тылу.

Но это — потом. Сейчас — Псёл, туман, ноябрь. Сейчас — «ждать».

Кирпонос убрал бинокль. Повернулся. Пошёл обратно по траншее, мимо бойцов, мимо пулемётных гнёзд, мимо ящиков со снарядами, укрытых брезентом. Каждый шаг — по земле, которую его армия удерживала три месяца. Каждый шаг — к блиндажу, к столу, к карте, на которой Киев был отмечен кружком с надписью «противник», и надпись эта жгла, как ожог, который зажил, но ещё чешется.

Глава 14

Подводы

Лёд встал двадцатого ноября.

Не весь — у берегов, на мелководье, где глубина по пояс и дно видно через прозрачную, зеленоватую воду. Встал полосой, шириной в полкилометра от Осиновца, и Соловьёв утром пробурил три лунки на расстоянии ста метров друг от друга и сунул линейку. Двадцать. Двадцать один. Девятнадцать с половиной.

Двадцать сантиметров. Конная подвода с полутонной груза — предел. Полуторка — нет, нужно тридцать, лучше тридцать пять. До полуторки — ещё десять дней, если мороз продержится.

Соловьёв пришёл к Модину в семь утра, с линейкой и цифрами. Лицо у него было таким, каким бывает у человека, который три недели каждое утро измерял лёд и каждое утро говорил «мало», и сегодня впервые сказал «можно».

— Двадцать у берега. На километре от берега — восемнадцать. Дальше не проверял, но если у берега двадцать, на середине должно быть пятнадцать-шестнадцать.

— Должно, — повторил Модин.

— Должно. Гарантии нет. Ладога — не пруд, течения подмывают снизу, полыньи открываются без предупреждения. Но если идти по трассе, которую я разметил, — там мелководье, течений нет, дно песчаное. На песчаном дне лёд встаёт раньше и держит крепче.

— Когда?

— Сегодня. Если ждать потеряем день, и этот день тонны хлеба, которые город не получит.

Модин посмотрел на него. Потом встал, надел шинель, шапку, рукавицы.

— Я иду с первой подводой.

Соловьёв не возразил. Он знал — Модин обещал это ещё в октябре, когда навигация закрылась, и Модин не был из тех, кто забывает обещания.

Подводы собрали к девяти. Десять саней, из тех тридцати, что стояли в Кобоне с октября. Лошади — колхозные, мохнатые, низкорослые, с широкими копытами, из тех, что всю жизнь ходили по снегу и грязи и не знали ни асфальта, ни конюшен с отоплением. На каждых санях — десять мешков по пятьдесят килограммов. Полтонны. Больше нельзя: двадцать сантиметров льда держат лошадь с санями и полутонной, а с тонной — не держат.

Возчики — колхозники из Кобоны, мужики за пятьдесят, те, кого не взяли в армию по возрасту. Руки, привычные к вожжам, лица, привычные к морозу. Они стояли у саней и смотрели на озеро, и на лицах было выражение, которое Модин видел раньше только у моряков перед штормом: не страх — расчёт, смешанный с готовностью. Люди, которые знают, что может случиться, и идут.

Первая подвода. Модин подошёл к саням, положил руку на мешок. Мука, пшеничная, из кобонского склада, куда её привезли с последней баржей Зубкова три недели назад. Пятьсот килограммов. Хлеб для двух тысяч человек на день.

— Я иду впереди, — сказал он возчику. Возчик, дед лет шестидесяти, с бородой, припорошённой инеем, кивнул. Не удивился: на льду впереди подводы всегда идёт человек с шестом, проверяя дорогу. Что человек этот — капитан третьего ранга, комендант порта, — деда не смущало. На льду все равны.

Модин взял шест — длинный, берёзовый, четыре метра, с окованным наконечником. Шест служил двум целям: проверять лёд перед каждым шагом и распределять вес, если провалишься, — положить поперёк полыньи и держаться, пока вытащат. Соловьёв показал ему вчера, как бить: не тычком, а скользящим ударом, наискосок, и слушать звук. Глухой — лёд толстый. Звонкий — тоньше. Хрустящий — стоп, дальше нельзя.

Вышли на лёд.

Первые сто метров — берег, мелко, под льдом видно дно. Лёд матовый, непрозрачный, с пузырьками воздуха, вмёрзшими в толщу. Шест стучал глухо. Лошадь шла ровно — привыкла к снегу, а лёд под снегом казался ей просто твёрдой дорогой.

На двухстах метрах лёд стал тоньше. Модин услышал: удар шеста звучал выше, с лёгким звоном. Не хруст — звон, как от стекла. Лёд прозрачный, тёмный, и под ним — вода, чёрная, глубокая, и глубина была видна, и от этого видения что-то сжималось в животе, и ноги шли медленнее.

— Вешка! — крикнул Соловьёв сзади.