Немыслимое - Роман Смирнов

— Масло замёрзло, герр генерал-полковник, — сказал водитель, вылезая. Лицо красное, руки в масле, которое при минус двадцати двух становится густым, как пластилин, и не стекает, а сидит на пальцах коркой. — Нужно разогреть картер. Костёр или паяльную лампу.

— Делайте.

Костёр под машиной. Доски от забора, огонь, запах дыма и масла. Гот стоял и смотрел, и думал о том, что полторы сотни танков его группы стоят сейчас на позициях, и у каждого — тот же мотор, то же масло, тот же мороз. Полторы сотни костров под полутора сотнями танков. И не у каждого есть доски от забора. На передовой нет заборов — есть мёрзлая земля, окопы и ветер, который при минус двадцати двух превращает мороз в нечто живое, с зубами.

Вчера вечером ужинали холодной кашей с тушёнкой: разогреть не удалось, кухня не доехала, грузовик встал, мотор замёрз. Тогда начальник штаба и сказал: «В 6-й танковой за ночь замёрзли три двигателя. Оптика покрывается инеем, прицелы не работают. Башенные погоны заклинивает — смазка густеет, башня не вращается. Танк, у которого не крутится башня, — это дзот. Неподвижная мишень.»

Гот тогда промолчал. Сейчас, глядя на костёр под «хорьхом», вспомнил и подумал: танк, у которого не крутится башня, — хуже, чем дзот. Дзот стоит в нужном месте. Танк с заклиненной башней стоит там, где замёрз.

По дороге к штабу Гот увидел танк. Три километра, которые в октябре занимали десять минут, теперь тянулись полчаса: «хорьх» буксовал на обледеневших колеях.

«Четвёрка» стояла на обочине, у берёзовой рощи, развернувшись башней к дороге. С первого взгляда — на позиции: замаскирована ветками, орудие направлено на запад. Со второго — мертва. Гусеницы вмёрзли в землю по второй каток, и вокруг катков намёрз лёд толщиной в кулак, серый, грязный. Башня стояла косо — заклинена, погон схватился. Из открытого люка мехвода торчала ветошь, которой ночью пытались утеплить двигатель. Не помогло: из-под капота тянулась замёрзшая лужа — антифриза не было, вода в системе охлаждения замёрзла, расширилась и порвала патрубки. Танк был мёртв так же окончательно, как если бы в него попал снаряд.

Экипаж, четверо, сидел у костра в трёх метрах от машины. Башнер помешивал котелок, в котором варилось что-то из консервов, и дым шёл горизонтально, потому что ветер дул вдоль дороги, низкий, ледяной. Командир танка, лейтенант, встал, увидев генеральский вымпел на «хорьхе», козырнул. Гот опустил окно.

— Что с машиной?

— Радиатор, герр генерал-полковник. Лопнул ночью. Ремрота обещала тягач и новый, но тягач не пришёл.

— Давно стоите?

— Третьи сутки.

Третьи сутки четверо мужчин сидели у костра рядом с мёртвым танком и ждали тягач, который не приходил, потому что тягач тоже замёрз, или сломался, или увяз, или все три вместе. Экипаж без танка — четыре едока и ни одного ствола. Мёртвый вес, который нужно кормить, и нечем, и незачем.

Гот поднял стекло. «Хорьх» поехал дальше. По обочинам стояли ещё две машины — грузовики, брошенные, с распахнутыми дверцами. В кабине одного сидела ворона и клевала что-то на сиденье — крошки, обёртку, бог знает. Ворона не улетела, когда «хорьх» проехал мимо. Вороны в России были другими, чем в Германии: наглее, толще и совершенно равнодушными к людям и технике.

К штабу добрался к девяти. Школа — опять школа, русские строили их с расточительностью, которая на войне оборачивалась удобством: просторные классы, печки, крепкие стены. В классе, где разместился штаб, было почти тепло — печь топили всю ночь, и дежурный офицер не давал ей погаснуть, подкидывая обломки парт, которые уже кончались.

Начальник штаба доложил.

— Обстановка, герр генерал-полковник. За ночь потери от обморожений: сто двенадцать человек. Из них тяжёлые — двадцать семь. Ампутации пальцев — девять случаев.

Сто двенадцать. За одну ночь. Без единого выстрела. Мороз убирал людей из строя тише, чем пулемёт, и вернуть их было нельзя — обмороженные пальцы не отрастают. Сто двенадцать в день — за неделю батальон. За месяц — полк. Арифметика, которая не нуждалась в пулях.

Вчера из полевого госпиталя прислали список ампутаций за неделю: тридцать семь пальцев рук, двадцать два пальца ног, четыре стопы. Список занимал полстраницы, и каждая строчка — солдат, который больше не нажмёт на спуск, не застегнёт ремень, не зашнурует сапог. Полстраницы, аккуратным почерком полкового врача.

— Деталь? — спросил Гот, потому что цифры не имели запаха, а деталь — имела.

Начальник штаба замялся. Потом сказал:

— Рядовой Кляйн, 6-я танковая. Часовой, ночная смена. Утром нашли на посту — стоял. Стоял, герр генерал-полковник. Винтовка в руках. Мёртвый. Замёрз стоя.

Замёрз стоя. Гот представил: человек стоит на посту, и мороз забирает тепло — медленно, градус за градусом, и человек не чувствует, потому что холод сначала болит, а потом перестаёт, и «перестаёт» означает, что тело сдаётся. И человек стоит, и винтовка в руках, и глаза открыты, и он мёртв, и ветер шевелит полу шинели, и никто не знает, в котором часу он перестал быть живым.

Рядовой Кляйн. Гот не знал его. Никогда не узнает. Но Кляйн стоял — стоял до конца, на посту, с винтовкой, как положено, и это было единственное, что Гот мог о нём подумать: он стоял.

— Зимнее обмундирование?

— Поступило частично. На тридцать процентов состава. Шинели утеплённые, перчатки, подшлемники. Валенок нет. Зимних сапог нет. Антифриза для техники — нет.

Семьдесят процентов его солдат стояли на морозе в летнем — в тех самых шинелях, в которых пересекли границу в июне, когда было плюс двадцать пять. Через них мороз проходил, как нож через масло. Некоторые подкладывали газеты — засовывали на грудь, под китель, потому что газета — слой, а каждый слой — градус. В армии, которая четыре месяца назад считала себя лучшей в мире, солдаты утеплялись газетами.

— Танки?

— На ходу — девяносто четыре из ста сорока. Остальные — замёрзшие двигатели, лопнувшие радиаторы, заклиненные башенные погоны. Ремонтники работают, но масло не разогреть, и инструмент примерзает к рукам.

Девяносто четыре. В октябре, когда он брал Калинин, было сто сорок. Сорок шесть танков не подбиты — съедены морозом, грязью, отсутствием запчастей. Мороз оказался противником, у которого нет штаба, нет стратегии и нет слабых мест.

— Дороги?

— Промёрзли. Проходимы. Снабжение восстановлено — грузовики идут.

Единственная хорошая