Немыслимое - Роман Смирнов

цвет стоял, а красный рос. Красные кружки: дивизии, бригады, полки, которых в октябре не было, а теперь есть. Сибирские дивизии на Волоколамском. Свежие дивизии Мерецкова на Волхове. Танковые бригады из Челябинска, Т-34, которые сходили с конвейера каждый день, и каждый день конвейер ускорялся, и к декабрю завод давал пять машин в день, а к весне обещал удвоить.

Машина, которую он строил пять лет, набирала обороты. Медленно, со скрипом, с перебоями, но набирала. Заводы, эвакуированные на Урал, выходили на мощность. Пороховые заводы, стоявшие с сентября, заработали, и первые партии снарядов пошли на фронт. Алюминий из Канады превращался в самолёты. Бензин из Америки заливался в баки Яков. Тушёнка из Чикаго кормила батальоны под Смоленском.

Цепочка работала. Грибов перекладывает ящики, Каганович гонит эшелоны, Мерецков укладывает гать, Лебедев стоит на коридоре, Зубков чинит мотор. Сотни людей, тысячи, миллионы, и каждый — звено, и цепочка тянется от канадского рудника до траншеи на Волхове, от чикагского мясокомбината до котла Кузьмича под Смоленском, от Кремля до Осиновца.

И сейчас он должен был дёрнуть за эту цепочку. Дёрнуть — и она или потянет, или порвётся.

Шапошников позвонил в десять.

Голос был хуже, чем в октябре. Хуже, чем в ноябре. Одышка слышна по телефону: не лёгкая, привычная, а тяжёлая, с хрипом, с паузами на вдохе. Шапошников говорил так, как говорят люди, которым каждое слово стоит усилия, и они экономят слова, потому что воздуха не хватает.

— Товарищ Сталин. Мерецков докладывает: готов. Дивизии на позициях. Танковая бригада в капонирах, замаскирована. Артиллерия пристреляна. Гать на просеке уложена. Проходы в минных полях подготовлены. Просит подтверждения даты.

— Василевский в курсе?

Пауза. Длиннее, чем должна быть. Шапошников понял вопрос: не о Василевском, а о себе. О том, что будет, если он не дотянет.

— В курсе. Работает параллельно. Знает всё, что знаю я.

Это означало: если Шапошников упадёт, Василевский подхватит. А упасть он мог. Сталин слышал это в каждом вдохе, слышал, как слышат трещину во льду. Шапошникова нельзя заменить, но можно подстраховать. Подстрахован. И от этого слова, «подстрахован», становилось не легче, а тяжелее, потому что подстраховка означала, что риск реален.

— Борис Михайлович. Сводка по готовности. Коротко.

— Мерецков: пять стрелковых дивизий, танковая бригада — шестьдесят Т-34, три артполка. Последний эшелон с танками пришёл вчера, Челябинск дал сверх плана. Боеприпасов — на три дня интенсивной стрельбы. Выбил у Кагановича дополнительный эшелон со снарядами. Мерецков говорит — хватит.

— Хватит?

— Он так считает. И я ему верю, потому что он считает осторожнее меня.

Осторожнее. Мерецков — часовщик, не молот. Если часовщик говорит «хватит», значит, пересчитал трижды. И всё равно — два дня. Два дня снарядов на операцию, которая должна прорвать оборону, пройти пятнадцать километров и взять станцию. Если на третий день операция не закончена, батареи замолчат, и пехота пойдёт без огня, и потери вырастут вчетверо, и Мга останется немецкой, и всё, что он строил (гать, просека, тетрадь с двадцатью тремя страницами), окажется рисунком, а не планом.

Если.

— Конев?

— Калининский фронт. Двенадцать армий на рубеже Калинин — Старица, из них четыре в первом эшелоне, восемь в развитии. Сибирские дивизии в первом эшелоне, танковые корпуса из Челябинска и Горького на месте, замаскированы. Громов готов, его дивизия обстреляна, первый бой выдержала. Конев просит дату.

— Рокоссовский?

— Западный фронт, Волоколамское направление. Восемь армий. Карбышевская линия — опора, от неё наступает. Ждёт координации с Коневым. Предлагает одновременный удар.

— Согласен. Конев и Рокоссовский — одновременно. Девятнадцатого. Через четыре дня после Мерецкова. Когда немцы начнут снимать дивизии и слать к Мге.

— Тимошенко?

— Смоленское направление. Семь армий, два танковых корпуса. Готов к активным действиям. Флёров — три боекомплекта. Демьянов на позициях, знает местность пять месяцев. Партизаны в Белоруссии предупреждены — четыре отряда ударят по тылам одновременно с началом.

— Двадцать третьего. Через четыре дня после Москвы. Когда немцы начнут перебрасывать резервы от Смоленска к Москве и оголят центр.

— Кирпонос?

Шапошников помолчал. Вдохнул, с хрипом, тяжело.

— Юго-Западный фронт. Четыре общевойсковые армии плюс конно-механизированная группа Белова, на Псёле, пополнены, отдохнули три месяца. Полмиллиона штыков. Клейст перед ними растянут на триста километров, резервов нет. Кирпонос рвётся. Просит дату с октября.

— Двадцать седьмого. Через четыре дня после Смоленска. Когда Клейст останется без подкреплений, потому что все ушли на север — к Мге, к Москве, к Смоленску. Полмиллиона по пустому фронту — Полтава, выход к Днепру.

Четыре удара. Четыре даты. Пятнадцатое, девятнадцатое, двадцать третье, двадцать седьмое. Каждый следующий — когда немцы бросятся затыкать предыдущий и оголят следующий участок. Не кулак — четыре кулака, один за другим, по одному месту.

— Кирпоносу: Днепр не форсировать. Дальше — весной.

— Понял.

— Жуков?

— Ленинград. Держит. Канонерки вмёрзли, но артиллерия фронта работает. Коридор стабилен. После Мги — расширение коридора, удар на Шлиссельбург. Жуков справится.

— Согласен. Жуков — вспомогательный, после Мерецкова. Когда железная дорога заработает и Ленинград задышит.

Не всё сразу. Но и не по одному. В той, другой истории, прежний Сталин в декабре сорок первого приказал наступать везде. Девять фронтов одновременно, от Ленинграда до Крыма. Каждый получил задачу, ни один не получил достаточно сил. Наступление размазалось по тысяче километров: где-то продвинулись на тридцать, где-то на пятьдесят, нигде не прорвались. Четыреста тысяч потерь за январь-февраль, больше, чем немцы потеряли в обороне. Жуков тогда протестовал: бить кулаком, а не растопыренными пальцами. Сталин не послушал. Волков читал об этом в учебнике, в казарме, под дождём, и подчеркнул карандашом: «распыление сил — главная ошибка зимы 41/42».

Здесь не повторит. В сентябре он планировал два удара — Мга и Смоленск, записал в блокнот и убрал в ящик. С тех пор пришли пятнадцать дивизий вместо шести, танковые корпуса из Челябинска, снаряды из ленд-лизовского пороха, и Кирпонос за Псёлом, полмиллиона человек, которых в той истории не существовало. Два удара стали четырьмя: силы позволяли, и каждый удар был обеспечен, и каждый бил по ослабленному. Мга — деблокада Ленинграда, мировая новость. Москва — разгром «Тайфуна», миф о непобедимости разрушен. Смоленск — возврат символа, Днепр наш. Украина — шестьсот тысяч человек, которые должны были погибнуть в котле, берут реванш.

И сил хватит. Хватит, потому что Киевского котла не было, и Вяземского котла не было, и Минского не было, и Брестские склады не сгорели, и заводы работают пять лет,