Немыслимое - Роман Смирнов

Остер встал из-за стола. Кабинет в здании абвера на Тирпицуфер, маленький, заваленный папками, с портретом фюрера на стене, который Остер повесил лицом к стене в первый рабочий день и потом развернул обратно, потому что уборщица донесла бы. Портрет смотрел на него, и Остер посмотрел в ответ, спокойно, как смотрят на человека, с которым скоро всё кончится.

Первый звонок Беку.

Набрал домашний номер. Бек жил в Лихтерфельде, в доме, который был слишком большим для одного человека и слишком тихим для человека, привыкшего к штабам. Бек ответил на втором гудке, не спал, ждал.

— Людвиг, — сказал Остер. — Мюллер был в Вольфшанце. Охотничий сезон — двенадцатого.

Пауза. Остер слышал, как Бек дышит, ровно, размеренно, как дышит человек, который тридцать лет принимал решения и научился не торопиться с вдохом.

— Двенадцатого, — повторил Бек. Не переспросил, а повторил, укладывая слово в голове, примеряя к нему всё, что за ним стояло: Тресков, Ольбрихт, «Валькирия», радиообращение, которое он написал в августе и с тех пор правил четырнадцать раз. — Почему именно двенадцатого?

— Тринадцатого нота Америке. Мюллер дал перехват. Подтверждено.

— «Отложим»?

— Ложь. Фюрер подтвердил Риббентропу через два часа после совещания.

Вторая пауза. Длиннее первой.

— Ганс, — сказал Бек. Голос изменился, не стал громче, стал плотнее, как становится плотнее воздух перед грозой. — Вы уверены? Не в перехвате — в людях. Тресков готов?

— Тресков готов три года.

— Ольбрихт?

— Позвоню через десять минут.

— Вицлебен?

— Через час. Шифрованной связью.

— Мюллер?

Остер помолчал. Он не рассказал Беку про Мюллера, не по телефону, даже по защищённой абверовской линии. Мюллер был козырь, который показывают в последний момент.

— Мюллер — отдельный разговор. Не по телефону. Скажу одно: гестапо нам не помешает.

— Гестапо не помешает? — В голосе Бека впервые за три года послышалось удивление. Настоящее, неконтролируемое, как вздрог.

— Людвиг. Двенадцатого. Я позвоню через три часа с деталями. Радиообращение готово?

— Пятнадцатая редакция. Текст при мне.

— Хорошо.

Положил трубку. Посмотрел на часы: девятнадцать двадцать один. Девять минут на разговор, который решил судьбу Германии. Или не решил, это покажут следующие семнадцать часов.

Второй звонок Ольбрихту.

Фридрих Ольбрихт, генерал, начальник общевойскового управления, сидел в штабе армии резерва на Бендлерштрассе и, по словам адъютанта, работал. Ольбрихт всегда работал, методичный, тихий, из тех людей, которые делают революцию так, как заполняют ведомость: по пунктам, без пропусков, с подписью и печатью.

— Фридрих, — сказал Остер. — «Валькирия». Завтра.

Ольбрихт не ответил сразу. Остер слышал, как на том конце шуршит бумага: Ольбрихт, вероятно, доставал папку, ту самую, в которой лежал план использования армии резерва для захвата Берлина. Ольбрихт начал его ещё в сороковом, после Франции, когда стало ясно, что победы рано или поздно кончатся, а Гитлер не остановится. План, оформленный как учебные учения по подавлению «внутренних беспорядков». Каждый пункт настоящий, каждая часть существующая, каждый маршрут разведанный. Разница между учениями и переворотом — одно слово в приказе.

— Какие части в наличии? — спросил Остер.

— Берлинский гарнизон: караульный батальон, два пехотных батальона запасной бригады, рота комендатуры. Первый эшелон, четыре часа на развёртывание. Объекты: рейхсканцелярия, министерство пропаганды, радиостанция на Мазуреналлее, телеграф, телефонный узел на Винтерфельдтплац. Штаб-квартира СС на Принц-Альбрехтштрассе — отдельная задача, нужен усиленный батальон.

— СС, — сказал Остер. — Сколько эсэсовцев в Берлине?

— Лейбштандарт на фронте, под Ростовом. Штабная охрана РСХА до роты. Личная охрана Гиммлера — взвод, но Гиммлер не в Берлине, он в Житомире. Гейдрих в Праге. В Берлине Мюллер. Гестапо — полиция, не войска. Вооружение: пистолеты, на уровне подразделения.

— Мюллер нам не помешает, — сказал Остер. Второй раз за вечер произнёс эту фразу, и второй раз она прозвучала так, что собеседник замолчал.

— Это… надёжная информация?

— Надёжнее не бывает.

Ольбрихт помолчал. Потом голосом, в котором не было ни колебания, ни вопроса, а была только методичность человека, который наконец получил дату для плана, лежавшего в ящике полтора года:

— Время?

— Сигнал после полудня двенадцатого. По получении подтверждения из Вольфшанце. Кодовое слово — «Валькирия».

— Понял. Части будут готовы к четырнадцати ноль-ноль. Штаб на Бендлерштрассе. Связь через коммутатор армии резерва.

— Фридрих. Одно. Принц-Альбрехтштрассе — первый объект. Не второй, не третий. Первый. Если СД успеет поднять тревогу, всё рухнет.

— Первый, — подтвердил Ольбрихт. Так, как подтверждают пункт в ведомости: галочкой, без эмоций.

Третий звонок Трескову.

Полевая связь, через три коммутатора, с помехами и треском. Штаб группы армий «Центр» где-то под Смоленском, в блиндаже, который Остер никогда не видел и, может быть, никогда не увидит.

Тресков ответил сразу. Голос тот, который Остер помнил по берлинским квартирам, по вечерам, когда они пили коньяк и говорили о том, что нельзя говорить вслух: ровный, твёрдый, с той особой ясностью, которая бывает у людей, давно принявших решение и ждущих только сигнала.

— Хеннинг, — сказал Остер. — Завтра.

Тишина, секунда. Потом:

— Наконец.

Одно слово. Без вопросов, без уточнений, без колебаний. «Наконец» — как выдох человека, который задержал дыхание на три года.

— Фюрер проводит совещание в Вольфшанце завтра в одиннадцать. Обстановка на фронтах. Ты вызван?

— Нет. Но Клюге вызван, и я в его свите. Как начальник оперативного отдела имею основания присутствовать. Фабиан?

— Фабиан с тобой?

— Рядом. Спит. Разбудить?

— Нет. Пусть спит. Выспавшийся стреляет точнее.

Остер произнёс это и поймал себя на мысли: я только что сказал человеку, чтобы его адъютант выспался перед убийством. Как будто речь о стрельбище, о мишени, о жестяном силуэте, а не о человеке из плоти и крови, у которого, что бы о нём ни думать, есть лицо, руки, голос, и через шестнадцать часов этот голос замолчит, потому что Фабиан фон Шлабрендорф нажмёт на спуск.

Остер отогнал мысль. Не время. Сейчас механика.

— Хеннинг. Детали. — Он достал конверт Мюллера, вскрытый десять минут назад. Лист машинописный, без подписи, без грифа. Полицейская точность: цифры, время, фамилии. — Охрана Вольфшанце: внешний периметр, рота RSD, пятьдесят человек. Внутренний двадцать, из них на совещании четверо, у двери. Личная охрана фюрера: два эсэсовца, внутри зала, у стены. Вооружение — пистолеты. Проверка оружия на входе есть, но офицерам разрешён личный пистолет.

— Мой «вальтер» при мне, — сказал Тресков. — Фабиан тоже.

— Зал совещаний: стол