Немыслимое - Роман Смирнов

— Служебная, — повторил Тресков. — После. Выход.

— Да. После через кухню, по коридору, к парковке. Машина будет ждать, Шлабрендорф за рулём. От парковки до аэродрома четыре километра. Самолёт связной «Шторьх», пилот предупреждён, маршрут Берлин-Темпельхоф. Лётное время три часа.

— Если не взлетим?

— Тогда телефон. Кодовое слово «Валькирия». Ольбрихт начнёт по телефонному подтверждению, не ожидая личного прибытия.

— Понял.

— Хеннинг. — Остер сжал трубку. Бакелит скрипнул. — Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так, — сказал Тресков. Голос тот же, ровный, ясный. Голос человека, который знает, что может умереть через шестнадцать часов, и принял это так же, как принял решение три года назад: один раз, окончательно. — Я думал об этом каждый день. Каждый день, Ганс, с того дня, когда увидел, что этот человек ведёт армию в катастрофу. Каждый день, когда подписывал приказы, которые не имели военного смысла, только потому, что их приказал человек, не понимающий карту. Если завтра я промахнусь, Фабиан не промахнётся. Если Фабиан промахнётся, я не промахнусь. Мы не промахнёмся.

Остер молчал. В трубке треск помех, далёкий фронт, далёкая война. Тресков там, на фронте, в блиндаже, рядом со спящим Шлабрендорфом. А здесь Берлин, Тирпицуфер, портрет на стене, семнадцать часов.

— Спокойной ночи, Хеннинг.

— Спокойной ночи, Ганс. До завтра.

Четвёртый звонок Вицлебену.

Шифрованная связь, через абверовский узел во Франции. Вицлебен в Париже, в штабе Западного командования, далеко от Берлина. Его роль не в первые часы, а в первые дни: части из Франции, переброска, обеспечение новой власти военной силой, с которой не поспорит ни СС, ни полиция.

Разговор короткий. Вицлебен ждал, как ждали все: три года.

— Эрвин. Двенадцатого. Подтверждение «Валькирия» по армейской связи. Как получите, начинайте переброску: два полка из Парижского гарнизона, маршрут Кёльн — Берлин. Расчётное время прибытия двое суток.

— Авиация? — спросил Вицлебен.

— Не нужна. Берлин будет под контролем до прибытия ваших частей. Вы второй эшелон, закрепление.

— Понял. И — Ганс. Бек готовит обращение?

— Готово. Пятнадцатая редакция.

— Боже. Пятнадцатая. Людвиг, наверное, каждое слово перебрал десять раз.

— Четырнадцать.

— Передайте ему: пусть не меняет ни слова. Уже хватит. Пора говорить.

Остер повесил трубку.

Половина десятого вечера. Два с половиной часа, четыре звонка. Четыре человека подтвердили. Бек — голова. Ольбрихт — Берлин. Тресков — выстрел. Вицлебен — Запад. И пятый, Мюллер, который не подтверждал, потому что не был заговорщиком, а был тишиной, в которой заговор мог существовать.

Остер открыл сейф. Достал папку, не мюллеровскую, свою. В ней списки. Люди, которых нужно предупредить, но которым нельзя звонить, потому что каждый звонок след, а след верёвка. Записки от руки, без подписи, доставить курьером, утром. Семь записок: командирам частей берлинского гарнизона, которые знали о «Валькирии» и ждали. Командиру караульного батальона, он в заговоре с сорокового. Начальнику полиции Берлина не надо, Мюллер решит.

Мюллер решит. Остер написал эту фразу мысленно и поймал себя на том, что она звучит как молитва. Мюллер — человек без убеждений, без совести, без идеалов. Полицейский, для которого государство — механизм, а не идея. Довериться такому всё равно что довериться змее, ползущей в нужную сторону: пока направление совпадает, можно идти рядом. Когда перестанет совпадать, укусит.

Но сегодня совпадает. Сегодня Мюллер на их стороне, потому что семьдесят пять миллионов тонн стали — аргумент, который понимает даже змея.

Остер написал последнюю записку Беку. Не шифром, открытым текстом, потому что курьер доставит лично, в руки, и в записке было то, чего он не сказал по телефону.

'Людвиг. Мюллер с нами. Не по убеждению, по расчёту. Он обеспечит тишину гестапо и арест рейхсфюрера. Его условие: остаётся на посту после смены власти. Рекомендую принять. Аппарат полиции нужен, а Мюллер — аппарат.

Тресков и Шлабрендорф в Вольфшанце завтра к одиннадцати. Совещание в одиннадцать тридцать. Охрана по приложению (конверт Мюллера, копия прилагается). Выход через служебную дверь, кухня, парковка, аэродром. Ольбрихт начинает по сигналу «Валькирия», по телефону или лично.

Ваше обращение к нации в четырнадцать ноль-ноль, с радиостанции на Мазуреналлее. К этому времени станция должна быть под контролем Ольбрихта.

p.s. Не правьте обращение. Пятнадцати редакций достаточно.'

Запечатал конверт. Вызвал курьера, лейтенанта абвера, надёжного, из тех, кто не задаёт вопросов. Передал конверт и записки для гарнизона. Лейтенант козырнул и вышел.

Остер остался один. Кабинет, лампа, портрет. Тирпицуфер за окном, тёмный, декабрьский, с редкими огнями на том берегу канала. Берлин жил обычной жизнью, и люди ходили по улицам, и трамваи звенели, и где-то работал кинотеатр, и где-то играли в карты, и никто не знал, что через четырнадцать часов мир изменится.

Или не изменится. Остер позволил себе подумать об этом, на секунду, не дольше. Если Тресков промахнётся. Если Шлабрендорф промахнётся. Если охрана окажется быстрее. Если Мюллер обманет, и папка из сейфа ляжет на стол Гиммлера, и через два часа за ним придут люди в чёрных шинелях, и допросная на Принц-Альбрехтштрассе, и подвал, и верёвка. Верёвка не пуля, не яд, не благородная смерть. Верёвка медленная, позорная, на крюке для мяса.

Остер допил кофе. Холодный, горький, эрзац. Встал. Убрал папки в сейф, закрыл на ключ, ключ в карман. Выключил лампу.

Портрет на стене стал тёмным пятном. Лицо, которое завтра перестанет быть лицом власти. Или не перестанет, и тогда крюк для мяса.

Остер надел шинель, выключил свет, вышел. Запер кабинет. Прошёл по коридору, пустому, ночному, с дежурным офицером, который козырнул и не поднял глаз от газеты.

На улице холод, мокрый снег, декабрь. Тирпицуфер был пуст. Мост через канал, фонари, отражения в чёрной воде. Берлин спал, не зная, что просыпается в последний день старого мира.

Четырнадцать часов.

Остер пошёл домой. Утром, рано, до рассвета, он приедет на Тирпицуфер и будет ждать. Ждать, пока в Вольфшанце, в семистах километрах отсюда, человек, которого он знал двадцать лет, войдёт в зал совещаний, встанет за спиной другого человека и достанет пистолет.

Мокрый снег ложился на плечи шинели и не таял: было достаточно холодно, чтобы снежинки оставались снежинками. Остер шёл по мосту, и шаги его были ровными, и дыхание ровным, и руки не дрожали, потому что три года ожидания — это три года, за которые руки привыкают не