Немыслимое - Роман Смирнов

Глава 20

Выстрел

Утром Тресков побрился дважды. Первый раз как обычно, быстро, с холодной водой, в зеркале, которое стояло на подоконнике гостевого барака Вольфшанце. Второй раз потому, что заметил полоску щетины под левым ухом и не мог оставить её. Не из тщеславия, из суеверия, которого у него никогда не было и которое появилось этим утром, как появляется озноб перед лихорадкой: если небрит — не получится. Глупость. Он знал, что глупость. Побрился.

Шлабрендорф спал до шести. Тресков не будил: пусть спит, выспавшийся стреляет точнее, он сам вчера сказал Остеру, и это была не шутка, а правда, которую знает каждый офицер. Рука, которая не спала, дрожит. Рука Шлабрендорфа не должна дрожать.

В шесть Шлабрендорф открыл глаза. Посмотрел на Трескова. Не спросил, понял. Встал, оделся, побрился. Молча. Между ними в это утро не было слов, потому что все слова были сказаны ночью, и ночью они решили: Шлабрендорф стреляет, Тресков прикрывает. Не наоборот, хотя Тресков стрелял лучше, потому что Тресков старше по званию и стоит ближе к карте, и после выстрела он должен будет перехватить управление: приказ охране не вмешиваться, связь с Берлином, кодовое слово. Шлабрендорф исполнитель. Тресков — командир. Как на фронте.

Завтрак. Офицерская столовая, длинные столы, кофе, хлеб. Клюге, командующий группой армий «Центр», сидел во главе стола и ел молча, как ел всегда: аккуратно, без аппетита, с лицом человека, которому еда не доставляет удовольствия, а является топливом. Клюге не знал. Тресков решил не говорить ему, не из недоверия, а из милосердия. Клюге был из тех, кто колебался всю жизнь: сочувствовал заговору, но не присоединялся, одобрял, но не действовал, и если бы узнал за два часа до выстрела, мог одобрить, а мог и побежать к телефону. Лучше не знает. После примет.

Тресков сидел через три стула от Клюге и пил кофе. Эрзац, горький, с привкусом жжёного ячменя. Руки на столе, на виду, и руки не дрожали. Он проверял каждые тридцать секунд: посмотреть на пальцы, сжать, разжать. Не дрожат. Хорошо.

«Вальтер» PP, калибр 7,65, лежал в кобуре на поясе. Штатное оружие офицера, ничего необычного. У Шлабрендорфа такой же, в кобуре. Оба пистолета заряжены, патрон в патроннике, предохранитель снять одним движением, большим пальцем правой руки.

В девять тридцать проверка документов на входе в зону совещаний. Два эсэсовца из RSD, чёрные мундиры, лица без выражения. Документы Трескова в порядке: начальник оперативного отдела штаба ГА «Центр», вызван на совещание по обстановке. Шлабрендорф адъютант, сопровождает. Пистолеты: офицерам разрешён личный пистолет в здании ставки. Эсэсовец посмотрел на кобуру Трескова, потом на кобуру Шлабрендорфа. Кивнул. Пропустил.

Мюллер сделал своё дело. Или не сделал, и эсэсовец просто выполнял обычную процедуру. Тресков не мог знать наверняка и не пытался. Пропустили. Этого достаточно.

Коридор. Бетонный, с лампами дневного света. Двери пронумерованные, с табличками. Зал совещаний за дверью номер четыре, дубовой, тяжёлой, с латунной ручкой, отполированной тысячей рук. За дверью была комната, где принимались решения, от которых зависели миллионы жизней. За дверью был стол с картой, и стулья, и лампа, и графин с водой, и человек, который через полтора часа будет мёртв.

Если всё пойдёт правильно.

Тресков вошёл в зал. Стол большой, прямоугольный, карта расстелена. Стулья вдоль стен, для офицеров, которые не докладывают, а слушают. Окна задёрнуты шторами, светомаскировка. Лампа потолочная, яркая, и от неё лица казались плоскими, как на фотографиях.

Люди входили по одному. Кейтель первым, занял место справа от карты. Йодль напротив, с папкой. Гальдер у торца стола, с очками на носу и папкой, которую Тресков уже знал: утренняя сводка. Браухич рядом с Гальдером, серый, молчаливый. Клюге слева от карты, между Кейтелем и окном. Ещё четверо: офицеры связи, адъютанты, стенографист.

Шлабрендорф встал у стены, справа от двери. Адъютант, его место у стены. Руки за спиной. Кобура на правом бедре. От стены до северного края стола, где стоит фюрер, четыре метра.

Четыре метра. На стрельбище Шлабрендорф клал все восемь в круг с пятнадцати. С четырёх — в яблочко. Если рука не дрожит.

Тресков встал у стола, рядом с Клюге. Его место — докладчик по обстановке ГА «Центр». До северного края два метра. Но стрелять будет не он.

Охрана: четверо у двери, двое внутри, эсэсовцы, у стены, напротив Шлабрендорфа. Пистолеты в кобурах. Между Шлабрендорфом и ближайшим эсэсовцем стол. Три секунды.

Три секунды. Время между выстрелом и реакцией охраны. Три секунды, чтобы выстрелить и перехватить. Шлабрендорф стреляет, Тресков поворачивается к охране и кричит: «Покушение! Все на пол!» Хаос. В хаосе три секунды, может, пять. Достаточно.

Гитлер вошёл в одиннадцать тридцать две. Тресков знал время, потому что посмотрел на часы непроизвольно, как смотрят на часы перед прыжком, перед боем, перед тем, что нельзя отменить.

Одиннадцать тридцать две. Последние минуты.

Гитлер прошёл к столу. Встал у северного края, как всегда, лицом к карте, спиной к окнам. Левая рука на столе, правая свободна. Лицо бледное, с мешками под глазами, с усами, которые на фотографиях выглядели аккуратнее, чем в жизни. Голос тот, который Тресков слышал десятки раз на совещаниях и который менялся от тихого до крика за одну фразу.

— Обстановка. Группа армий «Север».

Кейтель начал доклад. Тресков не слушал. Слышал звуки, слова, фразы: «Ленинград», «коридор», «Волховское направление», «сосредоточение». Слова проходили мимо, как проходят мимо машины за окном поезда: видишь, но не запоминаешь. Всё внимание на Шлабрендорфа. Периферическим зрением, не поворачивая головы: Фабиан стоял у стены, руки за спиной, лицо спокойное. Кобура закрыта клапаном. Предохранитель снят. Патрон в патроннике. Четыре метра.

— Группа армий «Центр».

Тресков шагнул вперёд. Его доклад. Взял указку, показал на карте: Калинин, Клин, Волоколамск. Голос ровный, штабной. Девяносто четыре танка. Потери от обморожений. Свежие дивизии противника. Слова выходили сами: двадцать лет штабной работы, тело помнит, рот говорит, а голова в другом месте.

Голова считала секунды.

Доклад занял четыре минуты. Тресков положил указку, отступил на шаг. Теперь Йодль, общая обстановка. Потом обсуждение. Потом монолог Гитлера. Монолог может длиться час.

Часа не будет.

Тресков посмотрел на Шлабрендорфа. Короткий взгляд, полсекунды. Шлабрендорф ответил: моргнул. Один раз, медленно. Сигнал: готов.

Йодль говорил. Слова про Африку, про Роммеля, про Средиземноморье. Далёкие слова, из другой войны. Гитлер слушал, наклонившись над картой. Левая рука на столе, пальцы на Ливии. Спина к Шлабрендорфу.

Шлабрендорф опустил правую руку. Медленно, как опускают руку, чтобы