Немыслимое - Роман Смирнов

Тресков смотрел в окно. Восточная Пруссия проплывала внизу: плоская, белая, с тёмными квадратами деревень и тонкими линиями дорог. Где-то на востоке фронт, семьсот километров, на котором стояли три миллиона немецких солдат, и эти солдаты через час узнают, что фюрер мёртв, и каждый из них будет решать: подчиниться или нет. Армия подчинится, потому что армия подчиняется командованию, а командование Гальдер, Клюге, Вицлебен. СС вопрос. Гиммлер в Житомире, далеко, и Мюллер в Берлине, близко, и если Мюллер сделает то, что обещал, Гиммлер узнает последним.

Шлабрендорф сидел рядом, молча. Руки на коленях, пальцы переплетены. Лицо бледное, не от холода. Он не трясся, не плакал, не смеялся. Он был пуст, как бывает пуст сосуд, из которого вылили всё, что в нём было, и на дне ничего.

— Фабиан, — сказал Тресков.

Шлабрендорф повернулся.

— Ты сделал то, что должен был.

Шлабрендорф кивнул. Не ответил. Повернулся обратно к окну.

«Шторьх» летел на юго-запад, к Берлину. Три часа. Через три часа они сядут в Темпельхофе, и Ольбрихт будет ждать, и «Валькирия» будет работать, и караульный батальон будет стоять у рейхсканцелярии, и Бек у микрофона. Или не будет, и тогда всё, что произошло в зале совещаний, окажется не переворотом, а убийством, и за убийство крюк.

Тресков не думал о крюке. Думал о фронте, о том, который через час останется без верховного командования, и о том, что Гальдер должен удержать управление, и что Клюге должен перестать молчать и начать командовать, и что Лееб на Севере и Рундштедт на Юге должны получить приказ и подчиниться, и что всё это хрупко, как лёд на Ладоге, двадцать сантиметров, которые могут выдержать, а могут треснуть.

Но лёд держал. Пока держал.

Внизу Восточная Пруссия, поля, леса, дороги. Впереди Берлин. Позади Вольфшанце, где тело на карте, и вода на полу, и запах пороха, и мир, который стал другим.

Двенадцатое декабря тысяча девятьсот сорок первого года. Два часа пополудни. Высота тысяча метров. Температура минус пятнадцать. Курс юго-запад. Германия летела в будущее, которого никто не знал.

Глава 21

Валькирия

Ольбрихт снял трубку в двенадцать часов тридцать одну минуту. Одно слово, «Валькирия», и он положил трубку, и положил руки на стол, ладонями вниз, и десять секунд сидел неподвижно, потому что за эти десять секунд нужно было перестать быть генералом, который полтора года ждал, и стать генералом, который действует.

На одиннадцатой секунде он встал.

— Лейтенант, — сказал он адъютанту, стоявшему у двери. Голос обычный, рабочий, без надрыва. — Пакет «Валькирия». Из сейфа. Немедленно.

Адъютант знал, где пакет. Адъютант был в заговоре осторожно, не до конца, как бывают в заговоре люди, которые не решились до конца, но и не отказались, и поэтому стоят у двери и ждут. Открыл сейф, достал конверт, большой, серый, с красной полосой «Секретно. Вскрыть по приказу командующего». Положил на стол.

Ольбрихт вскрыл конверт ножом для бумаг, аккуратно, по краю, не рвя. Внутри четыре листа, каждый приказ, каждый подписан заранее, дата пустая. Ольбрихт вписал: «12 декабря 1941 года». Чернила чёрные, почерк ровный.

Приказ первый: караульному батальону берлинского гарнизона занять рейхсканцелярию, министерство пропаганды, здание гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Командир батальона, гауптман, кадровый, не нацист. В заговоре? Нет. Солдат, который выполняет приказы. Приказ подписан генералом. Генерал — Ольбрихт. Этого достаточно.

Приказ второй: запасной пехотной бригаде блокировать казармы СС в Лихтерфельде, перекрыть выезды, никого не впускать и не выпускать. Командир бригады, полковник, кадровый, не нацист. Выполнит.

Приказ третий: роте комендатуры Берлина занять центральный телефонный узел на Винтерфельдтплац и радиостанцию на Мазуреналлее. Связь под контролем армии. Никаких передач без санкции штаба.

Приказ четвёртый: всем частям берлинского гарнизона подчиняться только штабу армии резерва. Любые приказы из других источников игнорировать.

Четыре листа. Четыре приказа. Четыре подписи. Ольбрихт передал их адъютанту:

— Разослать. Фельдъегерями. Немедленно. Командирам — лично в руки. Подтверждение исполнения — мне по телефону.

Адъютант козырнул и вышел. Ольбрихт сел. Посмотрел на часы: двенадцать сорок три. Через час первые подразделения будут на позициях. Через два Берлин будет под контролем.

Если всё пойдёт по плану. Планы не всегда работают. Но этот работал полтора года на бумаге, и каждый пункт был проверен, и каждый маршрут разведан, и каждый командир выбран. Не идеально, но идеально не бывает никогда.

Бек приехал в час. Не на штабной машине, на такси, потому что у отставного генерала нет штабной машины, и это было нелепо и человечно одновременно: будущий глава Германского государства приехал на такси с Лихтерфельде на Бендлерштрассе и заплатил водителю три марки двадцать.

Он вошёл в кабинет Ольбрихта, прямой, в штатском пальто поверх костюма, с портфелем, в котором лежал текст обращения к нации, пятнадцатая редакция, и очки для чтения, и карандаш, на случай если захочет поправить ещё одно слово.

— Фридрих, — сказал Бек. — Статус.

— Караульный батальон выступил. Командир на марше, расчётное время прибытия к рейхсканцелярии — четырнадцать ноль-ноль. Пехотная бригада к казармам СС, четырнадцать тридцать. Рота комендатуры к телефонному узлу, в движении. Радиостанция пока не занята, ждём подтверждения.

— Мюллер?

— Молчит. Как обещал.

— Молчание тоже действие, — сказал Бек. Снял пальто. Повесил на спинку стула. Сел. Раскрыл портфель. Достал текст. Посмотрел на первую строчку: «Германский народ! Обращаюсь к вам в час…» — и убрал обратно. Не стал перечитывать. Пятнадцати раз достаточно.

Мюллер начал в двенадцать сорок пять.

Не с приказа, с телефонного звонка. Набрал номер начальника берлинского управления гестапо, оберфюрера, исполнительного, без фантазии, из тех, кто делает то, что говорят, и не спрашивает зачем.

— Оберфюрер. Приказ: все оперативные группы берлинского управления — в казармы. Личный состав — в здании на Принц-Альбрехтштрассе. Никаких выездов, никаких операций, никаких арестов без моего личного разрешения. Причина: учебная тревога по линии РСХА.

— Учебная тревога, группенфюрер?

— Учебная тревога. Выполняйте.

Повесил трубку. Учебная тревога — бессмыслица, которая работала именно потому, что была бессмыслицей: начальство приказало, выполняй. Разбираться будем потом. Потом будет поздно.

Второй звонок в Житомир, Гиммлеру. Полевая связь, через три коммутатора. Гиммлер ответил через две минуты, голос высокий, педантичный, тот, который Мюллер слушал шесть лет и который вызывал у него не страх, а профессиональное раздражение: Гиммлер был дилетант, игравший в полицейского, как ребёнок играет в солдата.

— Рейхсфюрер. Докладываю: обстановка в