Смоленское лето - Константин Градов

Внизу, у самой земли, он заметил движение.

Скользнул взглядом ниже. На фоне тёмной зелени леса шли две точки, прижимаясь к лесу. Тёмные, плоские. Одноместные. Штурмовики.

Iwans, — отметил он про себя. Без интереса. Без эмоции.

Он смотрел ещё две секунды — этого было достаточно, чтобы оценить. Курс на запад. Скорость ниже двухсот восьмидесяти — значит пустые, на остатках. Возвращаются с цели. Прикрытия нет. Рутинная работа.

Хартманн чуть довернул крыло, чтобы держать ровно за ведущим. Внизу штурмовики ушли к лесу. Он уже не смотрел.

Über sie kommen wir später. — Подумал коротко, без выражения, как думают о деле, которое будет сделано в свой срок.

Группа шла дальше на восток. До точки разворота оставалось двенадцать минут. Расход — ровный.

Я выкурил папиросу до половины и затушил о пень. Пошёл обратно.

У стоянки стоял Беляев — он, оказывается, вернулся из штаба полка раньше срока. Стоял у крыла семёрки, рядом с Морозовым. Что-то ему показывал по карте, развёрнутой на ящике. Я подошёл, не вмешиваясь. Беляев показывал ему квадрат — район между Оршей и Шкловом, — и говорил тихо:

— Запомни тропы. Это завтра, послезавтра, когда я тебя пущу — ты должен квадрат знать как свой двор. Не спрашивать, где гнезда зениток. Видеть их с воздуха раньше, чем они тебя видят.

Морозов слушал, не отводя глаз от карты.

Я постоял в стороне, не привлекая внимания. Беляев, заметив меня периферическим зрением, не обернулся. Ему пока не нужно было.

Когда они закончили, Морозов отошёл к Прокопенко — тот его уже звал на стоянку. Беляев свернул карту, посмотрел на меня. Глянул, не уставился.

— Соколов. Завтра утром у тебя облёт. Пятнадцать минут. Не больше. Если с машиной что-то — садишься сразу. Если в порядке — садишься, и завтра вечером, может быть, будем планировать.

— Есть.

Он развернулся и пошёл в штабную палатку.

Я смотрел ему вслед. Это был — после первого «Учится» над Оршей две недели назад, после короткого хлопка по плечу вчера — третий случай, когда Беляев показал, что я для него не «один из». Без слова, без обычного «молодец», который у него означал высшую оценку. Просто короткое распоряжение, в котором в обычном случае было бы «Любой пилот». А было — «Соколов». По имени.

Это, может быть, было ничего. Может быть, я придумал. Но я его наблюдал две недели, и я знал, что он по фамилии называет только тех, в кого начал верить.

Двадцать второго числа вечером Бурцев получил пакет.

Я узнал это случайно. Шёл от стоянки к землянке через территорию у штабной палатки. На полпути увидел — Бурцев стоит у входа в палатку, в гимнастёрке нараспашку, без планшета, с листом в руке. Лист — не маленький, страница с печатной машинки, с гербовой шапкой. Бурцев читал стоя. Лицо у него было ровное, как всегда, только губы чуть сжались — я заметил это по складке у подбородка.

Он сложил лист, убрал в нагрудный карман. Поднял глаза. Заметил меня. Коротко повёл подбородком в знак приветствия.

Я ответил тем же и прошёл дальше. Он не остановил меня, не позвал. Это было нормально. У комиссара бывали бумаги, которых не показывают без вызова.

Через полчаса я возвращался обратно — за махоркой, забытой в землянке. Шёл той же тропой. У штабной палатки тогда полотно у входа было приоткрыто — не настежь, а как обычно, когда внутри топят коптилку и полотно пропускает воздух. Я не подслушивал. Я шёл мимо.

Внутри был Трофимов. Голос его я узнал сразу — низкий, без напряжения, рабочий.

— Андрей Николаевич. Завтра. На построении. Скажу сам.

Это говорил Бурцев.

— Знаю, — сказал Трофимов.

Длинная пауза. Я уже отошёл шага на три, когда снова донёсся голос Трофимова — тише прежнего:

— Сколько лет Павлову?

— Сорок четыре.

Я не остановился. Прошёл мимо. До землянки оставалось шагов шестьдесят, я их прошёл медленно, не быстрее обычного, потому что иначе, может быть, обратил бы на себя внимание, и кто-нибудь догадался бы, что я слышал.

Я не догадался — я знал.

Я знал давно. Это знание лежало во мне задолго до того, как я попал сюда, — не книжной строкой и не хроникой, а чем-то более ровным, как воздух в легких. Двадцать второго июля сорок первого года генерал Дмитрий Григорьевич Павлов, командующий Западным фронтом, был расстрелян по приговору военного трибунала. Вместе с ним — начальник штаба фронта Климовских и командарм Коробков. Это было. Это есть. Завтра в семь утра Бурцев на построении прочитает приказ, и каждый человек в полку — от Трофимова до повара в столовой — будет молчать и каждый будет думать своё.

Я знал. И я не должен был сказать.

Я не сказал.

В землянке Жорка лежал — не лицом к стене, как утром, а на спине, глядя в потолок. Гармошка стояла у его койки в чехле. Ремень у чехла был расстёгнут. Это было — за три дня — первое движение в сторону. Не открыл, не достал. Но расстегнул ремень. Завтра, может, откроет. Послезавтра, может, попробует ноту. Через неделю, может, заиграет.

Я лёг. Морозов уже спал — у молодых сон приходит быстро. Снаружи становилось темно — поздние июльские сумерки уходили в ночь.

Через минут пятнадцать вошёл Прокопенко. Я ещё не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолочную доску с выбитым в ней сучком. Прокопенко прошёл мимо меня к выходу, остановился у порога, прислонился плечом к косяку и закурил. Самокрутка у него горела ровно, без вспышек, — он умел крутить плотно.

Я встал и подошёл.

Мы стояли рядом, в темноте, у двери. Я привалился к другому косяку. На западе — далеко, очень далеко — гудело тяжёлое, длинное. Не пушки и не моторы. Что-то ровное, на пределе слышимости.

— Старшина.

— Командир.

— Семёрка как.

— Хорошо. К утру — як новая.

Я помолчал. Снаружи донеслось ещё одно эхо — далёкое, не близкое, не наше.

— Спасибо, Григорий…

Я остановился. У меня не было его отчества. Я знал, что у меня его нет. За три недели в полку я ни разу не услышал, чтобы кто-то называл его по имени-отчеству. Прокопенко всегда был «старшина». Иногда «Прокопенко». Никогда — «Григорий чтотото».

Прокопенко смотрел в темноту перед собой. Самокрутка у него тлела на четверть.

— Тарасович, командир. Григорий Тарасович.