Смоленское лето - Константин Градов

— Григорий Тарасович.

— Да. Иди спи.

Я постоял ещё минуту. Потом пошёл к своей койке. Когда я ложился, гармошка у Жорки лежала так же — у его койки, в чехле, с расстёгнутым ремнём.

Я лёг и долго не мог заснуть. Завтра было двадцать третье июля.

Глава 9

Двадцать третье июля выдалось пыльное и жаркое, без ветра. Полоса с утра пахла сухой травой и керосином. От бензозаправщика, который кто-то не подкатил под маскировочную сеть на ночь, по земле тянуло тёплой металлической вонью.

Беляев построил эскадрилью в семь.

Я стоял третьим от края, между Жоркой и Филипповым. Жорка с утра был тише обычного — со дня котла он шутил скупо, через раз, и каждый раз себя одёргивал. Филиппов, как всегда, ровный: чистый воротник, тонкие усики, правая рука по шву. Морозов стоял с краю, свердловчанин с новыми сапогами, в которые он за пять дней так и не успел втереть пыль.

Бурцев пришёл от штабной палатки с листом в руке. Шёл небыстро, но и не медленно — той ровной комиссарской походкой, которой доводят бумагу до строя. Лист был не газетный, а приказ. Печать, две подписи, бумага хорошая, почти не мятая. Я в этих бумагах за месяц уже разбирался по виду — что важное, что нет. Это было важное.

— Товарищи командиры, товарищи лётчики, — начал Бурцев ровно. — Зачитываю приказ. Подписан вчера, доведён до частей фронта. Слушаем.

Он не торопился. Прочёл медленно, без выражения, как читают то, что хочется прочесть быстро, но нельзя. Беляев слушал, опустив подбородок. Я увидел, как его ладонь, лежавшая на ремне, один раз сжалась — пальцы коротко вошли в кожу и тут же расслабились, и больше он не шевельнулся.

Я не помнил всех слов потом. Помнил отдельные: «бывший командующий Западным фронтом», «Павлов», «Климовских», «Коробков», «потеря управления», «бездействие», «приговор приведён в исполнение». Дата стояла в конце — двадцать второе июля.

Бурцев свернул лист. Не убрал в планшет, держал между пальцами, как держат то, что не хочется ни читать, ни класть. Никто не двинулся. Я тоже не двинулся.

Я знал, что Павлова расстреляют. Это знание лежало во мне давно — книжной строкой, без жары, без строя, без Бурцева с листом в руке. И вот теперь оно нашло меня второй раз, заходило с другой стороны, и теперь у него были конкретные буквы в Бурцевской руке и конкретное молчание полка вокруг.

Филиппов прочистил горло.

— Если позволите, — произнёс он тихо, но так, что слышали все. — В газетах тоже уже пойдёт. Тон понятен.

Бурцев глянул на него ровно. Без злости, без поправки, с усталостью.

— Филипп Васильевич. Не будем обсуждать. Приказ прочитан. — И повернулся к Беляеву: — Виктор Степанович, продолжайте.

Беляев пошёл с инструктажа на сегодняшний день. Ровный голос, обычная задача — четвёрка по дороге восточнее Орши, обстановка прежняя, полётов сегодня два с расчётом на пополнение боезапаса в обед.

Я слушал и не слушал. Я запоминал, кому идти, в какую пару, во сколько подъём.

— Вопросы? — закончил Беляев.

Вопросов не было. — По стоянкам, — кивнул он.

Мы пошли по стоянкам. Жорка задержался на полшага, поравнялся со мной. — Лёш. — Что. — Ты как?

Я не сразу ответил. И ответил суше, чем мог бы.

— В строю. — Всегда так у тебя, — пробормотал он. И отстал.

* * *

Двадцать четвёртого, после обеда, мы пошли парой — я и Морозов.

Беляев утром вызвал к карте: «Соколов, возьмёшь Морозова. Не трудный квадрат. Колонна на той же дороге у Орши, наша работа уже третья за неделю по этому участку. Покажешь ему всё, как делается. Заход — твоим углом, как Жорке показывал. Вернётесь — разбор у меня.»

— Есть, — ответил я. Морозов стоял рядом, вытянувшись по швам, лицо серьёзное, чуть побледневшее под июльским загаром, который ещё не сел.

— Лейтенант Морозов, ясно? — Так точно, товарищ капитан. — По стоянкам.

У машины Морозов натягивал шлемофон неловко: прижал левое ухо так, что край завернулся. Я молча подошёл, поправил.

— Спасибо, товарищ лейтенант. — И тут же исправился: — Лёша. — Лёша или Соколов в воздухе. Без отчества. Так быстрее. — Понял.

Прокопенко стоял у крыла семёрки, тряпка из заднего кармана была наполовину вытащена. Он осмотрел меня сверху донизу, как смотрят на человека, который собрался куда-то, куда лучше не собираться. — Командир. — Старшина. — Заход — ваш. Не злите машину. — Не буду.

Он перекрестился. Мелко, у бедра. Думал, что я не вижу. Я делал вид, что не видел уже четвёртый раз.

В воздухе Морозов держался ровно. Не идеально, но ровно. Когда я качнул крылом, он повторил с задержкой в полсекунды — нормальная задержка для первого вылета. На развороте к колонне его машина пошла чуть шире — он не зажал внутреннюю педаль так плотно, как нужно. Я не стал поправлять в эфире. Это объясню вечером, у машины, — иначе впитывается.

Колонна была — десяток грузовиков, два тягача, одна спарка зениток в голове, одна в хвосте. Без танков. Маленькая работа.

Я зашёл первым, под тридцать. Эрэсы — пара, по тягачу. Тягач встал, задымил. Из правой ШВАК — короткая по голове колонны, по спарке: одна машина зенитчиков опрокинулась, вторая замолчала. Левая прошла без заклинивания, третий раз подряд.

Морозов зашёл следом. Угол держал. Эрэсы ушли в кювет рядом с грузовиком — не попал, но и не сорвал заход. Из пушки прошёлся коротко, по корпусам. Один грузовик загорелся.

Зенитки задней спарки достали меня уже на отходе. Три пробоины в крыло, без силовых.

Морозов сел вторым, через две минуты после меня. Я уже выбирался из кабины, когда увидел, как он спрыгивает с крыла — спрыгнул нормально, без шатания, но дошёл до Прокопенко на негнущихся ногах, как ходят после первого вылета все.

Прокопенко молча подал ему фляжку. Морозов попил, вытер губы рукавом. — Спасибо, старшина.

Я сел рядом с ним на ящик из-под боезапаса.

— Ну? — спросил я негромко.

Он молчал. Долго. Минуту, наверное. Потом наконец заговорил: — Тихо там. Внутри. Я думал, страшно будет. А там тихо. — Это потом приходит. — Когда? — У всех по-разному.

Он