Смоленское лето - Константин Градов

class="p1">— Странно у нас в семье получилось. Сёстры все красивые, как одна, ни с кем в селе не сравнить. Лида — лицо тонкое, белое, мать говорит — в прабабку. Зоя — крупная, тёплая, рукодельная, как наша мама. Катюшка — рыжая, веснушчатая, бегает по двору с косой до пояса, хохочет на пять домов вокруг. И я — между ними. Я как отец — широкий, кость тяжёлая, лицо крестьянское. Не урод, конечно, но и не как сёстры. Я с детства знал, что красотой не отмечен. И знал, что от меня будет нужно другое — работа, голова, может, дисциплина. Я и пошёл в авиацию. Тут красотой не возьмёшь.

— Голова у тебя есть, Колька.

— Есть, есть. Не очень большая, но рабочая. — Он усмехнулся коротко. — В училище меня хвалили за матчасть. По теории средне, а матчасть — пять. У меня руки правильно поставлены — отец с десяти лет в кузнице со мной возился. Молот держать научил, а это, оказывается, для штурвала тоже годится. Кулак, говорил отец, у летчика должен быть мужицкий — по-городскому штурвал не удержишь.

— Видно, что мужицкий.

— Угу.

Он постоял ещё, поправил ремень на левом плече — там у него ремешок планшета натирал гимнастёрку через бинт — и пошёл к санчасти, к Соломину. С походкой у него сегодня было лучше, чем вчера. Шаг ровнее.

Я смотрел ему вслед минуту. Потом отвернулся и пошёл к семёрке, где Прокопенко с младшим техником подвешивал готовый ящик с инструментом — этот ящик пойдёт самолётом, в фюзеляжном отсеке, и внутри будут лежать те ключи, без которых машина даже сесть после перелёта толком не сядет.

Лида. Зоя. Катюшка. Анастасия. Я повторил про себя, не зная зачем. Получилось — будто запомнил, а кто и зачем должен помнить, ещё не было ясно.

Двадцать восьмое прошло в перелёте.

Беляев построил эскадрилью в шесть. Карта была расчерчена синим — старая полоса, новая полоса, маршрут полтораста километров на восток-северо-восток, ориентиры: излучина реки, лес-карандаш, развилка дорог. Времени в воздухе — около часа при попутном.

— Рюкзаки и планшеты — с собой, в кабину. Лишнего ничего. Прокопенко с инструментом — наземным. Ремонтные машины — за нами через два часа.

Мы поднялись звеньями.

Сверху Смоленщина была плоской и в дыму. Я держал курс по солнцу и приборам, не оглядываясь. Под крылом проплывали выжженные деревни — чёрные пятна без крыш и заборов, иногда с трубой посередине. Один раз — длинная серая лента: люди с подводами, на восток. Другой раз — танковая колонна, тоже на восток, наша. Я отметил мысленно и больше не смотрел.

Через полчаса справа по борту прошла станция — небольшая, две колеи, водокачка. По одной колее — состав теплушек, паровоз под парами. По второй — бронеплатформа с зачехлённым стволом. У водокачки толпа, человек двести-триста, движение к составу — кого-то провожали. Я видел всё это секунд пять и пошёл дальше. Это была обычная станционная сцена сорок первого, какую я видел потом на разных фронтах ещё много раз. Сейчас она впервые попалась мне сверху, и я отметил — вот так оно выглядит из кабины, если идёшь высоко и смотришь без задержки. Я бы остановился глазом дольше. Соколов бы остановился дольше. Но штурвал не давал.

На семидесятом километре справа в лесу что-то горело — низко, без столба, скорее долгий тлеющий выгар. Не деревня, не машина. Скорее всего, оставленный склад или разбитый эшелон, который догорал второй или третий день. Дым был серый, низкий, прижимался к кронам.

Новая полоса лежала за лесом, у деревни, название которой я услышал один раз и забыл. На карте у Беляева она была подчёркнута карандашом, но вслух её называли просто новой полосой. Она была короче прежней метров на сто и хуже укатана; на южной окраине стоял сарай без крыши, к нему уже подвели маскировочную сеть, под сарай ушёл бензозаправщик. Маленькая речка за лесом, лес — слева. Зенитный взвод подтянулся к вечеру, поставил спарки на холмиках по углам поля. Прокопенко с техниками приехал в семь, выкатил заплаточные ленты, начал заваривать пробоины на семёрке. Привычная работа.

К вечеру первое, что в глаза бросалось, — отсутствие порядка. На прежней полосе за месяц всё было разложено по местам: где умывальник, где ящик с парусиной, где отхожее. Здесь — пока ничего. Я поймал себя на том, что иду в сторону соседнего капонира, потому что туда же шёл вчера в это время, — и остановился. Капонира там не было. Был кустарник. Я повернул в другую сторону, поискал умывальник по слуху. Умывальник стоял у дальнего края поля, у самой речки, на двух колышках, накрытый тентом от мух. Я пошёл туда и ополоснул лицо холодной речной водой, которая ещё не успела нагреться за день, потому что стояла в тени.

Капониры на новой полосе были чужие. Их кто-то отрыл до нас — может быть, наша же полевая инженерная команда, может быть, какой-то полк, который тут стоял раньше и ушёл дальше на восток. Стенки были осевшие, обваловка местами сползла. Прокопенко, проходя мимо одного из капониров, постоял у него секунд пять, оценил обваловку взглядом, мотнул подбородком — «мне не подходит» — и пошёл к другому. Машину он, видимо, ставил не в первый попавшийся капонир, а в тот, который ему лично нравился. Это было правильно. Капонир — рабочее место старшины, как штабная палатка для Беляева. У старшины должно быть удобно.

Вечером ужинали в новом «зале» — палатка под сосной, длинный дощатый стол, лавки. Кашевар прежний, каша та же. Жорка сел напротив меня, посмотрел на ложку, на меня, ничего не сказал и начал есть. С восемнадцатого числа мы с ним обменивались словами лишь по делу.

После ужина я долго не спал. Через стенку палатки слышал, как Прокопенко с техниками возился у машин. У них шло до двух ночи. Один раз через стенку — приглушённо, сквозь брезент — донёсся короткий смех. Не громкий, какой бывает у Прокопенко в редкие минуты, а чужой, молодой. Кто-то из новых техников, может быть. Или Хрущ, которого я в смехе ещё не слышал. Я не разобрал. Под этим смехом я в конце концов заснул.

Двадцать девятое прошло без вылетов.

Утром Соломин снял с Котова повязку.

Я увидел его за санчастью — он стоял с рукавом, расстёгнутым до локтя, и крутил плечом туда-сюда, осторожно, проверял. На локте розовел тонкий шрам.