Смоленское лето - Константин Градов

— Допустили, Лёш.

— Видел, что несёшь руку как руку.

— Ага. Тянет ещё, но летать могу.

— Завтра — пара. Ты у меня в правом крыле.

— Понял.

Я заметил, что пилотку он держал в руке, но не крутил её. Тоже впервые.

— Заход тебе покажу. Под тридцать.

— Слышал у Жорки.

— Жорке я в воздухе показывал. Тебе сейчас на ящике.

Я нашёл ящик из-под боезапаса, поставил его на бок, сел на корточки. На фанерной крышке была светлая царапина, длинная. Я взял её за линию земли. Ящик пах ещё патронным порохом, не выветрился — он, видимо, был свежий, опорожнённый утром, и парусина с него только что сошла. Я провёл по царапине пальцем — ровная, без щербинок, как от ножа в один прокол.

— Вот двадцать. Так нас учили. С двадцати — рассеяние широкое, дым колонны до пушки не доходит, эрэс дальше уходит.

— Ага.

— Тридцать — вот. — Я провёл пальцем круче. — Пушка короче, эрэс садится плотнее. Дым режешь, не вязнешь в нём. Перегрузка на выходе тяжелее, но машина держит.

— А «Мессер»?

— Если на хвосте — заход рваный, не выдерживай угол любой ценой. Сначала жив, потом точен.

— Понял.

— Не угадал — повторил.

— Ага. Ладно.

Котов встал, отряхнул колени.

В стороне, шагах в пятнадцати, стоял Морозов. Он, оказывается, подошёл, пока я рисовал, и стоял молча — не подходя ближе. Слушал. Лицо у него было такое же, как в первые дни в полку, после восемнадцатого, когда он понял, что сегодня вместо Литвинова мог быть он, — серое, прямое. Сейчас он смотрел не на меня, а на ящик, на царапину на крышке, на угол, который я провёл пальцем.

Я заметил, не подал виду. Котов тоже заметил — он секунду глянул в сторону Морозова, не остановил, не сказал. Это была школа: один её получает в воздухе, другой на ящике, третий стоя в стороне и слушая. Все три способа работали, я знал.

Котов отошёл от ящика. Морозов через секунду тоже отошёл — не в ту сторону, в которой ему полагалось бы быть. Через капонир, к Прокопенко. Я видел, как старшина указал ему на ящик с заклёпками, и Морозов сел на корточки рядом с ящиком, и они с Прокопенко начали что-то перебирать. Это тоже было правильно.

Я закрыл несуществующий коробок, оперся о ящик, поднимаясь. Где-то в стороне Прокопенко отпиливал кусок металла под крылом соседней машины — звук уходил в воздух глухо, как обычно бывает в полуденной тиши.

В стороне, у соседнего капонира, Жорка возился с гармошкой. Не играл — поднимал её, держал на коленях, проводил пальцами по белым кнопкам, опускал. С восемнадцатого июля он играть, кажется, не разучился, но играл теперь короткими кусками, по полтакта, и всякий раз останавливался, как будто что-то проверял в себе и не находил.

Я не сказал ничего. Котов тоже не сказал.

Тридцатого утром Беляев поставил пару Соколов–Котов на тыловую колонну.

— Маленькая работа, — сказал он коротко на брифинге. — Грузовики, ремонтная группа, лёгкая зенитка. Идёте без прикрытия — далеко не лезете. На обратном пути — берегите высоту.

Подъём в семь.

Семёрка тянула ровно. Прокопенко с утра ходил вокруг неё, ладонью по краям заплаток — четыре заплатки за две недели, машина уже была тяжелее, чем в начале июля, но летела.

Подход — на пятистах. Колонна оказалась там, где её разведка подавала с шести утра: восемь грузовиков, две ремонтные летучки, спарка зениток в голове, расчёт у дороги, дымок у мотопомпы — заливают воду в радиаторы.

Я качнул крылом. Котов повторил.

Заход первый — под тридцать.

Я перевёл нос вниз, машина пошла под углом. В прицеле выросла голова колонны — спарка зениток, расчёт. Из спарки уже стреляли — короткая очередь трассой ушла мимо, выше; они подняли стволы недостаточно, угол захода у нас был круче, чем у обычного штурмовика, к этому надо было привыкать. Я нажал гашетку ШВАК. Очередь короткая, плотная, по голове расчёта. Спарка замолчала. Я довёл прицел на грузовик. Эрэсы у меня были по плану на второй заход, я держал.

Котов за мной — вторая полусекунда после моего ухода с цели. Я слышал в эфире его дыхание перед тем, как он нажал кнопку — короткий вдох. Эрэсы Котова — пара — пошли по углу. Один в кювет, второй в борт первой летучки. Летучка завалилась, чёрный дым. Грузовик, на который я успел положить очередь ШВАК, загорелся за моей кормой — я этого уже не видел, только Котов потом сказал.

На выходе я довернул вправо для второго захода. Котов повторил, не отрывался, не путался с углом. Тридцать.

Заход второй — без эрэсов, чисто пушкой по корпусам.

ШВАК работала ровно. ВЯ Котова — тоже. Мы прошли вдоль колонны от головы к хвосту, я по левому борту, Котов по правому. Внизу, в середине колонны, кто-то побежал в сторону кювета — я успел заметить две фигуры, не больше. Расчёт мотопомпы, кажется. Котов их не достал — у него прицел был в кабинах грузовиков, и это было правильно.

На выходе спарка с другого края дала запоздалую трассу — мимо.

— Все домой, — сказал я в эфир.

— Двадцать второй. Цел, — отозвался Котов.

Голос ровный.

На обратном пути я несколько раз поглядел в зеркало — Котов держал крыло в полусотне метров, не ближе, не дальше. Я вспомнил, как Жорка первое время прыгал, то прижимался к моему хвосту, то отваливал на сто пятьдесят. Котов так не прыгал.

Сели один за другим.

Прокопенко обошёл его машину, ладонью провёл по передней кромке крыла, мотнул подбородком: чисто. Котов спрыгнул не на негнущихся ногах. Снял шлемофон, вытер лоб тыльной стороной кисти.

— Попал, Лёш.

— Видел.

Он улыбнулся коротко — один раз. Не как шутят, а как радуются работе, которая получилась с первого захода.

Больше он в тот день ничего про вылет не сказал.

Вечером, после ужина, мы с ним сидели на бревне у стоянки, курили. Котов с одной папиросы перебрал на другую — свои у него вышли. Молчали. Где-то за лесом стучал движок полуторки, потом стих.

Я не разговаривал с ним больше, чем нужно. Молодого, который только что снова