Смоленское лето - Константин Градов

подбородком и пошёл к семёрке — открывать капот. У него в плохую погоду накапливалось то, что в хорошую он откладывал, и он этого не любил, потому что у машины через три-четыре дня нелётной обвисала какая-нибудь мелочь, до которой в работе руки не доходили. Нелётный день — для старшины не отдых, а рабочий день из тех, что давно ждали.

Утром в землянке Беляев с Кравцовым сидели за столом — не над журналом, как обычно, а над разложенными на столе списками. Я слышал краем уха: они проверяли потери и пополнение по эскадрилье за июль. Беляев называл фамилию, Кравцов отмечал в блокноте. «Шестаков. Литвинов. Кривенко. Смирнов.» Кравцов отмечал. На «Кривенко» Беляев сделал паузу — Кривенко был не наш, из третьей эскадрильи, но Беляев его помнил. Фамилии у Беляева в голове лежали по полкам: своя эскадрилья — отдельно, чужие — отдельно, но не забывались. Это я отметил уже не первый раз. Командир, который помнит всех, — это командир, у которого в полку держалось всё.

Я подошёл к семёрке после обеда. Прокопенко был под капотом, в комбинезоне, с короткой щёткой в правой руке, чистил клапан подачи. Я постоял с ним минут пять, держал ему ключ, потом он отпустил меня.

— Командир, ты сегодня не нужен. К завтрему всё.

— Завтра пойдём?

— Кто говорит — завтра.

— Беляев на инструктаже после обеда?

— Угу.

Я отошёл от семёрки и увидел, что у соседнего капонира — двадцать вторая, машина Котова. Она стояла без чехла, с открытым капотом тоже, и Котов сидел рядом с ней на ящике из-под боезапаса, лицом к мотору, с тряпкой в руке. Он не ремонтировал — он смотрел, как ремонтирует Прокопенко. Над двадцать второй сегодня работал не сам Прокопенко, а Чехов — младший техник из команды, толковый, но первый раз на самостоятельной работе по двадцать второй. Котов сидел, наблюдал.

Я подошёл, сел рядом на корточки. Котов кивнул, не подняв головы.

— Чехов.

— Чехов.

— Самому не охота поработать?

— Прокопенко не велел. Сказал — учись смотреть. Технику смотреть, а потом летать. Сначала глаз, потом руки.

— Правильно сказал.

Котов помолчал. Потом, тихо, не для Чехова:

— Лёш, я в училище у нас матчасть проходил по Ил-два не больше двух недель. Машина новая, программу не успели расширить. Я пилотировал её четыре раза до фронта. Четыре. Жорка надо мной в этом смысле — старик, у него их под сорок было до фронта.

— Жорка к нам пришёл после Ровно, у них там штурмовики первыми поставили. Это случай.

— Я понял, что случай. Я не жалуюсь. Я говорю — мне с матчастью повезло меньше, чем с воздухом. У меня в руках машина уже знакомая, а под капотом — половина не моя. Я вчера у тебя на ящике рисованию учился. А под капотом я полуграмотен. Прокопенко знает.

— Прокопенко всех знает. Он тебя досмотрит.

Котов кивнул.

В этот момент Прокопенко сам подошёл к двадцать второй. Принёс с собой свой ящик с инструментом — не чужой, своим. Поставил у ящика, на котором сидел Котов. Нагнулся к капоту, постоял, послушал, как у Чехова идёт работа. Чехов поднял голову, отчитался коротко:

— Сальник на правом полусоседе сел. Заменил. Сейчас закручиваю.

— Угу.

Прокопенко не вмешался. Стоял, смотрел. Котов сидел рядом, тоже смотрел. Я постоял ещё минуту и отошёл к своей семёрке — ключ держать.

Через полчаса Прокопенко позвал Котова к капоту. Я слышал издалека, не разбирая слов: Прокопенко показывал пальцем на что-то, Котов смотрел внимательно, как смотрит студент у доски. Потом Прокопенко взял в руку какую-то деталь — маленькую, судя по жестам, заклёпку или гайку — и положил Котову на ладонь. Котов посмотрел на неё, потом на капот, потом на Прокопенко. Прокопенко мотнул подбородком.

— Считай.

Котов поднял голову, не понял.

— Считай, лейтенант. Сколько вокруг неё.

Котов начал считать. Я не слышал отсюда, но видел, как он медленно ведёт пальцем по обшивке. Раз, два, три. На «три» Прокопенко кивнул и отнял у него заклёпку.

— Это нормально. Запомни, лейтенант.

Это была не та формула, которую он скажет Захарову через две недели — у августовской формулы будет жёсткое продолжение, которое здесь Прокопенко проглотил. Но рабочая основа уже звучала. Прокопенко, видимо, обкатывал её в первый раз сегодня, на Котове.

Я смотрел минуту дольше, чем следовало. Потом отвернулся к семёрке.

Вечером тридцать первого в землянке было непривычно тихо.

Жорка лежал на нарах, гармошка рядом, ремень расстёгнут, но не открытый. Беляев у себя за столом писал в журнал — короткое, не длинное, но писал. Кравцов у двери с блокнотом, тоже писал. Котов у соседних нар разбирал планшет — у него за день с матчастью набралось каких-то пометок, он их теперь раскладывал в папке.

Я лёг к себе, лицом в потолок. На потолке доски, ветки, серый свет в щелях. Обычный потолок землянки, который у меня уже две недели был тот же.

— Лёш, — сказал Жорка тихо. — Завтра небо обещают.

— Обещают.

— И четверг будет.

— Будет.

Это были его первые слова за вечер. Я ответил на них как полагается — короткое за короткое.

Он ещё помолчал, потом перевернулся на бок, лицом к стене, и больше ничего не сказал.

Первого августа я был запасным.

Беляев утром построил эскадрилью, прочитал список: на цель идут четвёрка — он, Павлюченко, Жорка с Филипповым. Пара Соколов–Котов сегодня запасная, на земле. Мы выходим только если кто-то с задания не вернётся. Котов на это коротко выдохнул — не радостно, не печально, просто выпустил воздух, как выпускают воздух перед длинной задачей.

Четвёрка ушла в шесть.

Я остался у семёрки. Прокопенко с утра поковырялся ещё минут двадцать под капотом и захлопнул его — закончил, что начал тридцать первого. Я сидел на ящике, держал в кармане кисет, не курил пока. Котов стоял рядом, смотрел в небо на запад. С восемнадцатого июля он у меня был в правом крыле; в первые дни он стоял за моей спиной, и я знал, что он там, не оборачиваясь. Сейчас он стоял рядом, плечом к плечу.

В стороне у землянки собралась небольшая группа — Морозов с двумя оружейниками, Хрущ с ними. Они что-то обсуждали — судя по жестам, про укладку патронных лент. Морозов в этом разбирался не в первую очередь, но не отходил, слушал. Я