Без права подписи - Айлин Лин

— Строят по отцовскому проекту, — я не спрашивала, я утверждала.

— Уверен, что именно так. Мой тебе совет, съезди да посмотри, что там да как, пока строительство не ушло далеко. Вдруг есть ошибки. Николай сделал хорошую работу, не хочу, чтобы с его именем связали что-нибудь дурное.

Я задумчиво кивнула, съезжу непременно.

— Борис Елизарович, — подал голос Громов, — так ты согласен подсобить Сашеньке?

Звонарёв не ответил сразу. Подошёл к окну, посмотрел на улицу.

— Я уже немолод, подслеповат, — с лёгкой грустью произнёс он, не оборачиваясь. — Заказов почти не беру, устал уже. И подписывать чужие чертежи за скромное вознаграждение — это совсем не то, чем я собирался заниматься на старости лет.

— Понимаю, — кивнула я.

— Но… помочь дочери Николая Оболенского… Я соглашусь, Александра Николаевна, лишь при одном условии. Хочу увидеть, что ты умеешь. Не по словам Ильи Петровича, при всём моём к нему уважении, а на деле убедиться в твоём мастерстве. Принеси мне что-нибудь своё. Тогда дам окончательный ответ: да или нет.

— В какие сроки? — деловито уточнила я.

— Через три дня… Удиви меня, Сашенька, — мягко улыбнулся он.

— Постараюсь, Борис Елизарович.

Звонарёв протянул ладонь, и я пожала её крепко, как пожимают коллеге.

— Точно глаза Николая, такие же стальные, — заметил он, возвращаясь к своему столу, — и манера говорить очень похожа.

Побеседовав со старым инженером ещё немного, вежливо откланялись.

* * *

Я вернулась в дом Степаниды после двух пополудни. Мотя встретила меня у ворот, было видно, что она вся на нервах, — то подол одёрнет, то платок поправит.

— Ну, как всё прошло? — спросила она, тревожно заглядывая мне в глаза.

— Пока не дал согласия, — ответила я, мы вошли во двор, закрыли калитку. — Попросил показать ему какой-нибудь чертёж в моём исполнении, — пояснила я на её вопросительно приподнятые брови.

— Ты справишься. Талантлива, как отец, — убеждённо закивала няня, хотя ещё ни разу не видела моих работ.

— Вечером поработаю над чертежом, сейчас же надо посидеть над сметой, — улыбнулась ей, входя в сени. Сняв ботинки и зипун, прошла в дом.

Положив перед собой лист бумаги, взяла в руки карандаш и быстро записала в столбик: известь, олифа, краска половая, гвозди, доска для замены лаги, стекло, замазка оконная. Тут в комнату вошёл Фома Акимыч, прошёл было мимо, но я задала ему вопрос, и он замер, обдумывая ответ.

— Краска? Хм-м… Смотря какая. Половая масляная — рублей пять за пуд, а путёвая и подороже выйдет. Дешёвую возьмёте — через год облезет.

Я записала.

— Олифа?

Старичок почесал затылок, опустился на лавку.

— Два с полтиной, помнится, была. Нынче, может, и три попросят. У торговца каждый раз на всё новая цена, не угадаешь.

Я тихо хмыкнула, не отрываясь от бумаги.

— Гвозди?

— Средний гвоздь рублей пять за пуд. Крупный шесть, а то и больше, смотря у кого брать. Мелочь подешевле.

— Для лаги мне крупный нужен, по три гвоздя на доску, не меньше.

— Ну, крупный тогда считай по шести.

— Стекло на раму?

— Смотря рама какая. На одну створку простое стекло три рубля — не бог весть разорение, а вот если со вставкой да замазкой, столяр ещё своё возьмёт.

Я прикинула в уме. Извести на побелку, пожалуй, девять пудов нужно, не меньше — это три рубля с небольшим. Полтора-два пуда олифы, доска на лагу, гвозди крупные и мелкие, замазку, стекло на треснувшую створку… Если с умом и без лишнего, рублей в двадцать пять — тридцать на одни материалы уложиться можно. А вот с работой выйдет дороже.

Отложив карандаш, посмотрела на собеседника:

— Фома Акимыч, вы как? Руки ещё слушаются?

Старик глянул на свои широкие, с набухшими суставами пальцы, потом на меня.

— Гнутся.

— Тогда поможете нам с ремонтом?

Он даже выпрямился.

— Отчего ж не помочь? Доску прибить смогу, штукатурку размешать тоже. Побелить — пожалуйте, это вообще не дело, любой справится. Всё веселей, чем на печь таращиться.

— Тогда завтра с утра пойдёте со мной и Мотей за материалами. На месте всё ещё раз посмотрите, скажете, что брать в первую очередь.

— Это можно, — закивал Фома Акимыч. — Тогда уж и верёвку взять, и отвес, — деловито добавил он.

— Значит, возьмём верёвку и отвес, — согласилась я.

— И известь не первую попавшуюся. Иная такая дрянь, что белит серо.

— Хорошо.

— Ладно, барышня. Стало быть, с утра и пойдём.

— Вот и славно, — улыбнулась я.

— Сашенька, тебе поесть надо. Давай, убирай свои бумаги, — вклинилась в беседу няня.

— Да, не помешало бы перекусить, — согласилась я, и желудок недвусмысленно сжался, прося пищи.

* * *

— Степанида Кузьминична, завтра рано утром вместе с Громовым пойдёте оформлять бумаги на промысел. Сперва подадите прошение, а потом в казённой палате оплатите сбор и получите свидетельство.

Женщина кивала, но было видно, что она нервничает и ей действительно боязно всё это делать.

— Дуняша, — повернулась к девушке, штопавшей нашу одежду, — ты запишешься на курсы сестёр милосердия при Крестовоздвиженской общине.

В комнате стало тихо-тихо: Мотя, убиравшая со стола, замерла с тряпкой в руке, чуть приоткрыв рот, Степанида, только что переживавшая предстоящий поход в казённую палату, вопреки своей природной уравновешенности, выронила иголку из рук. Фома Акимыч, шуршавший у печки, изумлённо крякнул. Дуняша же, похлопав ресницами, ахнула:

— А что я там буду делать?

— Учиться, — просто ответила я. — Узнаешь основы анатомии, как лечить людей и чем. Такие руки без дела не останутся. Это не мой каприз, это ремесло, которое нужно при любой власти и в любые времена. Голодать с такими знаниями ты не будешь никогда.

Я знала, что грядут сложные времена, и хотела как можно основательнее подготовиться к ним, и подтянуть за собой всех своих людей.

— Ты не одна пойдёшь учиться, — я обернулась к двум подругам, замершим, как кролики перед удавом, — Степанида Кузьминична и Матрёна Ильинична тоже запишутся на курсы.

Пауза.

— На курсы счетоводства, или хотя бы к частному преподавателю. Правда, не завтра, — на этих словах обе женщины шумно облегчённо выдохнули, —