Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

— радиус двести метров от центра деревни. Какова природа аномалии? Активизация Кровяной Жилы после эпидемии, причина неизвестна. Были ли подобные аномалии до эпидемии? Со слов старожилов, нет. Кто проводил первичное обследование? Я сам, визуально и через культивацию первого Круга.

Каждый мой ответ ложился на его пластину. И я чувствовал, как ответы складываются в картину, которую Рен собирал, как я когда-то собирал анамнез пациента — терпеливо, последовательно, выстраивая цепочку причин и следствий, пока не станет ясно, где именно в организме прячется болезнь.

Он закончил стержнем строку, подчеркнул последнее слово и посмотрел на меня.

— Методика фракционной перегонки, — сказал он.

Я ждал этого вопроса. Готовился к нему с того момента, как Аскер сказал: «Молчание подозрительно, но терпимо». И всё равно, когда Рен произнёс эти слова, что-то сжалось в груди.

— Разделение Кровяных Капель на лёгкую, среднюю и тяжёлую фракции, — продолжил Рен тем же ровным голосом. — Контроль температуры на каждом этапе. Последовательное извлечение компонентов с разной летучестью. Это базовый курс третьего года Академии Совершенства в Изумрудном Сердце. Или практикум в лаборатории Великого Мастера, после пяти лет ученичества. — Он положил стержень на стол. — Вы самоучка из деревни Подлеска, который читает глиняные таблички мёртвого травника. Откуда у вас эта методика?

Тишина.

Грибной фонарь гудел еле слышно. Очаг потрескивал. Далеко за стеной кто-то засмеялся — негромкий женский голос, может, Кирена.

Я считал удары пульса. Шестьдесят два. Шестьдесят три. Шестьдесят четыре.

Что мог сказать? Правду? «Я хирург из другого мира, где фракционная перегонка — это школьная программа по химии. Я знаю принцип не потому что учился в вашей Академии, а потому что в моей прошлой жизни мне было достаточно прочитать состав лекарства на упаковке, чтобы понять, как его синтезировать из подручных материалов». Если произнести это вслух, Рен не поверит. Он запишет «психическое расстройство» или «враждебная дезинформация», и оба варианта закончатся одинаково.

Ложь? Какую? «Нашёл в табличках Наро»? Он проверит — у него хватит полномочий затребовать архив. «Приснилось»? он учёный, а не шаман. «Подсказал путешественник»? Кто, когда, как звали, где сейчас?

Аскер говорил: «Молчание подозрительно, но терпимо. Ложь, пойманная за хвост, равносильна смертному приговору».

Я молчал.

Рен смотрел на меня пять секунд, десять. Янтарные глаза с красными прожилками не мигали, и в зеленоватом свете фонаря его лицо казалось вырезанным из дерева. Потом он взял стержень и написал одну строку. Подчеркнул её. Убрал пластину в карман.

— Хорошо, — сказал он. — Молчание тоже ответ. Я его принимаю.

Пауза.

— Пока.

Он встал. Одёрнул жилет, застегнул верхнюю пуговицу. Движения точные, привычные — ритуал завершения, отработанный на сотнях допросов в десятках деревень.

— Благодарю за чай, — сказал Рен. — Доброй ночи.

Он вышел. Дверь закрылась с мягким стуком.

Я остался сидеть за столом. Руки лежали на коленях ладонями вниз и были мокрыми. Сердце работало ровно, но адреналин всё ещё гулял по крови, и я чувствовал его привкус в горле — медный, кислый. Тело реагировало, как после марш-броска — хотелось встать, двигаться, сжечь избыток энергии.

Вместо этого я сидел и смотрел на чашку с остывшим чаем. На угольный стержень, который оставил Рен. На полки со склянками, подсвеченные грибным светом. На черепки с моими записями — доказательством того, что я жив, что я работаю, что восемьдесят семь человек вокруг меня до сих пор дышат.

Он не удовлетворён. Он уезжает, но не уходит. Строка, которую он подчеркнул на пластине, это не точка — это закладка. Рен вернётся к ней, как хирург возвращается к снимку, на котором заметил тень — может быть, ничего, а может быть, опухоль.

Я поднялся, подошёл к окну и отодвинул промасленную ткань. Снаружи было темно, мерцали редкие грибные фонари вдоль тропинок, и где-то у ворот двигались силуэты стражей. Воздух пах сыростью и корой, и в этом запахе, привычном до незаметности, я уловил то, чего не чувствовал ещё месяц назад: слабую пульсацию земли под ногами — живую, тёплую, как дыхание спящего зверя.

Месяц назад эта пульсация была на грани восприятия. Сейчас часть фона, постоянный гул, к которому привыкаешь, как привыкаешь к шуму крови в ушах. Аномальная витальность — четыреста двадцать процентов, цифра, которая для Рена означала научную загадку, а для нас означала, что мох на грядках даёт тройной урожай за две недели, грибницы Светляков разрастаются быстрее, чем Горт успевает подрезать, а тысячелистник перешёл на недельный цикл вместо месячного.

Я помнил, как три недели назад Аскер стоял на этом же месте и говорил: «Еды на два дня. Колодец чист, но запасов нет. Если караван Вейлы задержится ещё на сутки, начнём резать последнего оленя». Запасы действительно были на исходе. Восемьдесят семь ртов, из которых тридцать с лишним беженцы, прибывшие без ничего. Охота давала мало, Тарек выходил каждый день, но зверь ушёл из окрестностей после осады, отпугнутый запахом крови и гарью сожжённых тел.

Спасла аномалия — та самая, которую Рен пришёл инспектировать, и которая для нас стала разницей между голодом и выживанием. Огороды, удобренные четырёхкратной витальностью, превратились в фабрики. Грядки мха, заложенные ещё до осады, дали урожай, которого хватило на производство Капель для торговли. Вейла пришла с караваном на шестой день после кризиса — соль, крупа, вяленое мясо в обмен на десять склянок и этого хватило, чтобы перекрыть дефицит. Впритык с ежедневным пересчётом порций, но восемьдесят семь человек кормились. Голод отступил.

Вместо него пришло другое. Пришёл Рен.

Я задёрнул ткань, вернулся к столу и допил остывший чай. Горечь на языке была знакомой, почти успокаивающей. За последний месяц я выпил столько этого чая, что мог определить по вкусу, из какой партии мха он заварен.

Потом погасил очаг и лёг.

Сон пришёл быстрее, чем я ожидал.

…

Рен ушёл на рассвете.

Я проснулся от тишины. Два дня я жил с ощущением, что воздух вокруг деревни стал плотнее, тяжелее, как бывает перед грозой. Теперь давление пропало. Пятый Круг и его вибрация в тысячу двести ударов в минуту ушли по тропе на северо-восток, и мир снова дышал нормально.

Я оделся, умылся из кадки у крыльца. У ворот Тарек говорил с одним из караульных, жестикулируя в сторону тропы. Увидел меня, коротко кивнул.

— Ушли все, — сказал он. — Двадцать минут назад. Носильщик хромал, но темп держал.

— Рен попрощался?

— С Аскером. С тобой, видимо, нет.

Я пошёл к мастерской. Дверь была