Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

– Ну, я, честно говоря, тоже так подумал. Неподходящее место, да и время.

– Вот-вот, – поддакивает иеромонах и тут же развивает мысль дальше: – Посмотри хоть на Марью Пушкареву. Ну, приказал ты ее учить, и какова девка вырастет? К старшим непочтительна, над верными слугами твоими насмехается…

– Это над кем же?

– Да хоть над Михаилом Романовым; знаешь, как она его назвала давеча?

– Как?

– Пентюхом хромоногим! Нет, государь, не могу я понять, чего ты ей так много воли дал. Иной раз даже сомневаюсь…

– Тьфу на тебя, Мелентий! Ты же не всю жизнь монахом был, должен понимать, что, когда она родилась, мне от роду всего десять лет было. Ладно, давай о деле поговорим. Корнилий, и ты давай сюда, тебя это тоже касается.

– Слушаю, ваше величество, – поклонился Михальский, поравнявшись с нами.

– На днях в Литву пойдет очередное посольство – предложить ляхам перемирие и обмен пленными. Ты, батюшка, поедешь с ними, а ты, стольник, со своими головорезами – тайком следом пойдешь. Как будете вестями обмениваться – сами договоритесь, это никому, даже мне, знать не надобно. Что хотите делайте, а чтобы я про Владиславово войско все знал!

– Королевич все-таки идет на Москву? – нахмурился литвин.

– Похоже на то.

– Это плохо, у вашего величества слишком мало сил. Вы очень много вложили в Восточный проект.

– Я знаю, но это было необходимо.

– Когда то посольство тронется? – спросил монах.

– Через пару дней. Я сразу же прикажу Романову перекрыть все заставы, но вы все же помалкивайте. Если надо чего, говорите.

– Серебра бы, – помялся Мелентий, – я, чай, не патер, чтобы мне на исповеди все рассказывали.

– Да, деньги нужны, – поддержал его Михальский, – только это должны быть не монеты вашего величества, которые так ловко чеканит этот рижанин.

– Верно, тут ефимки надобны или дукаты!

– Будут вам талеры, – скупо улыбнулся я, – чай, не всю рижскую добычу пропили.

Договорив, я пришпорил коня и помчался впереди растянувшейся кавалькады. Мой телохранитель был кругом прав, я действительно много сил и средств вложил в компанию по торговле с Персией. Причем отдачи пока видно не было. Но начинать-то нужно, и я ввязался в этот проект, как в военную кампанию. Первым делом были один за другим восстановлены разрушенные за время Смуты волжские городки-крепости Самара, Царицын, Саратов и построены новые. Денег и войск для гарнизонов ушла просто прорва, тем более что строительство каждого приходилось сопровождать военной экспедицией против осмелевшего ногайского хана Иштярека. Кстати, большой вопрос, получилось бы с ними справиться, если бы не калмыки, ударившие Большой Ногайской орде в спину. Калмыцкие тайши, расселившиеся со своими родами в приволжских степях, охотно вступили в мое подданство, хотя я грешным делом подозреваю, что принесенная ими шерть[142] ничего для кочевников не значит.

Но как бы то ни было, а торговля по Волге оживилась, поскольку купцы стали куда меньше тратиться на охрану. Следующим шагом была посылка большого посольства в Персию на предмет заключения торгового договора. Когда я вспоминаю, сколько пушнины, денег и драгоценностей увезли послы, мне становится дурно. Кстати, интересный момент: посольство формально русско-шведско-мекленбургское, а вот денежки на него тратил только я; надеюсь, это все окупится. Пока же никаких вестей из Исфахана[143] нет, а несколько тысяч хорошо вооруженных боярских детей, стрельцов и пушкарей сидят по волжским городкам, охраняя пока еще не мою торговлю.

Правда, это еще не все траты: нанятые в Голландии корабелы уже строят в Казани первую галеру для будущего Каспийского флота. Приставленные к ним русские дьяки, мастера и плотники должны научиться для начала хотя бы копировать то, что получится, а там видно будет. Если дело выгорит, то флот у России появится на сто лет раньше. Поначалу была мысль строить корабли силами русских мастеров с Белого моря, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что карбасы, предназначенные для плавания во льдах северных морей, не слишком подходят для жаркого Каспия.

Монетный двор в Москве стараниями мастера Каупуша совершенно переменился. От прежнего большого сарая, огороженного высоким частоколом, не осталось ничего. На большом пустыре была возведена квадратная кирпичная башня в четыре яруса. Чуть позже к ней пристроили еще большое здание и обнесли все это стеной, так что монетный двор был похож на небольшой замок. На воротах его всегда стояли стрельцы, но внутри стража была своя. В новом здании, находящемся внутри двора, стояли несколько станков. На одних нарезали медные листы полосами, на других начеканивались изображения с двух сторон этих полос, а на третьих из полученных заготовок вырубались готовые деньги. Народ поначалу встретил медные копейки настороженно, но меди в них было лишь немногим меньше, чем стоила сама монета, да и подати ими принимались, так что понемногу привыкли. По той же самой причине подделывать их смысла не было, да и станки требовались уж очень мудреные. Чтобы люди не путались, изображения на монетах были такие же, как на прежних «чешуйках», разве что попригляднее. На деньге[144] был изображен всадник с саблей в руке, на копейке – святой Георгий, поражающий змия копьем. После того как народ попривык к нововведению, сделали и другие номиналы: полушки и полполушки ценой соответственно в пол- и четверть-деньги, отличавшиеся кроме размера еще стрелецкими бердышами на них. Затем из монетного двора вышли алтыны, довольно крупные монеты, на которых был изображен всадник с луком, и пятаки с изображением пушки. Последних, впрочем, было совсем немного, уж больно тяжела монета получилась, одна копейка – почитай, девятнадцать золотников[145] меди, а если пять? Медные деньги большего номинала не изготовляли. Серебро чеканилось в самой башне, и по-другому. Самой малой серебряной монетой теперь был гривенник, а еще были рубли, полтины и полуполтинники. Лицо монеты, или, говоря по-иноземному – аверс, украшал профиль государя Ивана Федоровича в шапке Мономаха, а на реверсе – обратной стороне – двуглавый орел с московским ездецом[146] на груди. Для того чтобы люди не путались в номинале, количество копеек было выбито русскими[147] и арабскими цифрами, и лишь на рублевиках красовалась надпись «рубль». Год выпуска также дублировался: и по-русски и по-иноземному. Дабы пресечь пагубную привычку спиливать монеты, по краю их шел ребристый гурт. Золотые монеты чеканились на самом верхнем этаже башни, но случалось это нечасто. Обычно царскими червонцами награждали отличившихся на ратной службе. Получившие такие монеты счастливчики их никогда не тратили, а прятали в сундуки или, напротив, прикрепляли к шапке и красовались так, показывая, что владелец-то у государя в чести! На них тоже были орлы и царский профиль, а также надпись «царский червонец» и весьма прихотливый гурт.

Сегодня