Фантастика 2026-12 - Виктория Юрьевна Побединская

— Заткнись! — рычу я.

— Правда в лицо светит?

Арт с интересом смотрит, как мы огрызаемся друг на друга, словно наблюдая за игрой в пинг-понг. Я поднимаюсь на ноги, вскакивая со стола. Ник встает тоже, так что теперь нас разделяет деревянная столешница.

— Хватит увиливать! Ты обязан рассказать все, что помнишь.

В груди разрастается острая боль, и я, превращая ее в гнев, взглядом бросаю в него ножи.

— Все, что помню?.. — внезапно усмехается он и ставит ладони на стол.

— Почему ты молчал?

— Потому что я понятия не имею, откуда у меня это письмо, — срывается он. — Потому что также, как и все вы, ни хрена не помню. Потому что ты истеричка, в конце концов.

— У тебя не было права скрывать его от меня, — шиплю я. — Я так долго пыталась выяснить о Тайлере хоть что-то, а ты, ты…

Ник поднимает на меня глаза, в них что-то тяжелое и непостижимое.

— Почему ты так настойчиво его ищешь? — спрашивает он.

«Потому что я помню, как любила его», — готовится сорваться с языка признание, но в комнату входит Шон, и я закрываю рот, так и не произнеся ни слова.

— Что за крик? — улыбнувшись, спрашивает он.

— Мама с папой снова ссорятся. — Арт запихивает в рот печенье целиком.

Я делаю рывок назад, и стул с громким шумом опрокидывается. Слезы наворачиваются на глаза.

— Как же я ненавижу вас всех! — кричу я и убегаю, скрываясь в спальне, громко хлопнув дверью.

Упав на кровать, закрываю лицо руками, чувствуя себя как никогда потерянной. В моем сердце нет ничего, кроме холодного горя. Горя и гнева.

Минут через десять открывается дверь, и Арт укладывается рядом, поправив подушку под головой. Несмотря на то, что кровать двуспальная, я придвигаюсь на его половину, устраиваясь на твердой груди. Он укрывает нас двоих одеялом и тихо вздыхает.

— Арти? — всхлипываю я.

— Что?

— Почему ты всегда рядом?

Он пожимает плечами:

— Потому что одиночество — сука коварная, и я терпеть ее не могу, а у нас и так никого нет. А еще, может, я втайне надеюсь на взаимность. — Артур улыбается, стирая слезы с моих щек. Я знаю, он шутит.

Из моего рта вырывается единственный смешок, но быстро исчезает, задавленный хныканьем.

— Одиночество не может быть женщиной, Арт, потому что оно среднего рода, — шепчу я, вытирая нос рукавом.

— Да и плевать. Главное, что я могу помочь тебе.

— Арти.

— М-м-м?

— А почему ты можешь помочь мне, а Шон не может? — всхлипываю я.

На минуту он замолкает.

— Потому что он главный, наверное, на нем большая ответственность, а я кто? Никто. Всего лишь простой солдат. Ничего не значащий.

— Ты мой друг. Самый лучший друг.

— Ник тоже так считает, — отвечает Артур. Закрыв глаза, я прижимаюсь к нему крепче и бросаю:

— Обойдется.

Осколок 9. Уговор

— Ви, ты спишь?

Под мужским весом матрас с другой стороны кровати проминается, пружины стонут, а затем затихают.

— Я не очень-то хорош в утешениях, — тихо говорит Шон, протягивая письмо. — Надеюсь, ты не против, что я прочитал.

— Нет.

Какие могут быть секреты? С тех пор, как я очнулась в том проклятом поезде, в моей жизни больше нет собственного пространства. Да и самой жизни, впрочем, тоже.

После того, как Арт ушел к себе, не знаю сколько времени я пролежала, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь бороться с сжимающей сердце болью. Кто бы подсказал, сколько успокоительного надо выпить, чтобы не тронуться.

— Я подумал, может, сходим куда-нибудь, — говорит Шон, касаясь моего лица рукой. Его пальцы жесткие и шершавые, а прикосновение слишком тяжелое – не сравнить с ловкими движениями, что я помню. — Отвлечёшься немного.

— Да, конечно.

Шон целует меня в лоб и обнимает так, как делает обычно, крепко подминая под себя. Его широкие руки словно прутья клетки, охраняющие маленькую птичку. Если бы я могла почувствовать хоть часть того, что ощущала во снах, вероятно, смогла бы перевести наши отношения на следующий уровень. Но чем дальше я об этом думаю, тем сильнее внутри распускается новое чувство. Трепещущее, бессильное, едва-едва родившееся, что слабо бьется в глубине грудной клетки. И оно не о Шоне.

Есть вещи, которые не забываются, как бы старательно их не уничтожали, не вытравляли из памяти. Они оставляют отпечатки настолько глубокие, что их невозможно стереть. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем и остается.

Шон поворачивается на бок и пристраивает голову рядом с моей. Я беру его за руку, осознавая, что жизнь с ним, наверняка, выбрала сама. Прикрыв глаза, я могу вплоть до мелочей представить наш дом с поросшим вьющимся кустарником забором и крепкими стенами. Сад с магнолиями, а в центре маленький пруд. По вечерам мы бы болтали за сытным ужином, делились планами на будущее, планировали отпуск. У нас наверняка родилась бы пара прекрасных детей. И чем дольше я думаю об этом, чем больше стараюсь полюбить его так, как он заслуживает, тем сильнее осознаю, что ничего не выходит.

Разглядывая его идеальное лицо, касаюсь волос, подбородка, плеча и понимаю, что на этот раз мне не нужен спокойный очаг, я хочу живой костер… Я должна вернуться туда, где все началось, и разобраться в собственном прошлом, а потом рассказать Шону всю правду о себе и парне, что никак не покидает мое сердце, и если его планы на мой безымянный палец после этого изменятся — я верну ему кольцо.

Долгое время я лежу без сна, прислушиваясь к шагам и шорохам из гостиной, а потом, свесив ноги, осторожно выскальзываю из постели. Шон спит, шумно выдыхая. Его лоб нахмурен, отчего он кажется еще более серьезным, чем есть на самом деле. Спокойный и невозмутимый, как горный ледник, чья мощь не поколеблется, даже если вокруг бушуют разрушающие ветра.

В темноте на цыпочках я подхожу к самодельному стеллажу, рассматривая коллекцию книг, уместившуюся всего на одной полке. Беру роман в тонкой обложке, порядком поистершейся по краям, а значит, зачитанный до дыр, и бесшумно выскальзываю в коридор.

Закрыв за собой дверь в