Капитан Ульдемир: Наследники Ассарта. Может быть, найдется там десять? - Владимир Дмитриевич Михайлов

Она спокойно смотрела; он не был мужчиной для нее, просто – бедой, какую нужно было перетерпеть ради сына. Потом, спохватившись, разделась догола и легла, не дожидаясь, пока он ее повалит. Закрыла глаза, ожидая грубости.

Нет, все получилось не так. Солдат не спешил. Он прикоснулся к ней нежно и осторожно, кончиками пальцев провел по груди, животу и, не дойдя до низа, стал так же легко гладить по бедрам, не ложась рядом с нею, но стоя над нею на коленях. Она вздрогнула: настолько неожиданно это было, не похоже на насилие. Он стал легко прикасаться к ней губами. К ее губам, лицу, грудям и ниже – по всему телу… И если до сих пор ей было все равно, то сейчас Леза вдруг покосилась, чтобы узнать – смотрит ли на них тот, другой солдат: ей стало почему-то стыдно, как если бы тут начиналось что-то другое, нечто тайное, интимное, глубокое… И даже – подумалось ей – не начиналось, а повторялось. Этот парень был до странного похож на Изара – не обликом, конечно, но тем, как обращался с нею. Но он был еще лучше! И если на него не смотреть, то можно было очень легко представить, что прошлое вернулось и это он, он, он, но не совсем тот, каким был, а понявший наконец ее до предела, все постигший и всему научившийся… И можно было с нежностью прикоснуться к нему, и ответить на его движения, и желать, чтобы он вошел наконец… и чтобы это продолжалось дольше, дольше… и стонать, и шептать что-то… и в конце концов испытать то, что, казалось, никогда не окажется доступным ей, что бывает только в сказках, чему она давно уже, живя с Изаром, перестала верить…

Потом, когда он дал ей перевести дух, она подумала о Миграте, который мог ведь прийти в любую минуту – и убить их. Или они могли убить его. Она хотела вскочить, но этот – как теперь было называть его – не позволил: снова пальцы его заскользили по ее телу, и мысли исчезли.

– Ты бы не трогал ее, а? – сказал старший капрал Ур Сют рядовому Ар Гону. – Все равно ведь тебе от баб никакой радости, это всем известно.

Ар Гон, здоровый бугай, усмехнулся одной стороной рта:

– Она мне напрочь не нужна. Я и не подумал бы, если бы она не поддала мне по яйцам. А такого я не прощаю. Хоть бы она была полковником.

– Да какое тебе удовольствие?..

– Никакого, это верно. Я их всех ненавижу с тех пор, как моя жена, сука проклятая… Но когда я на нее залезу, ей придется куда хуже моего. Пусть пострадает за все их поганое племя.

– Рядовой Ар Гон!

– А иди ты. Я в своем праве. Или ты собрался солдата обидеть? Не надо, старший капрал, не надо, нам еще воевать и воевать…

…Когда Леза снова пришла в себя, оба солдата стояли у ее кровати; по-видимому, выведенный ею из строя пришел в себя и теперь хотел получить свою долю удовольствия. Она жалобно взглянула на своего, близкого, заранее понимая, что бесполезно. Другой, все еще морщась, уже расстегивался. Ласковый взглянул на нее и едва заметно развел руками. Она закрыла глаза. Дурно пахнущий навалился на нее. Она терпела, сколько могла, потом ощущение реальности стало уходить – но вовсе не от наслаждения, а от боли, обиды и усталости.

Потом ребенок все-таки проснулся и заплакал, и от этих звуков Леза сразу пришла в себя. Ощутила легкость: грубый солдат уже отошел от кровати и теперь шагнул было в сторону колыбели, но ласковый, похоже, отговорил его, и тот нехотя позволил Лезе встать. Они недолго поспорили о чем-то, один даже тряхнул своим ружьем. (Не зная их языка, она не могла, конечно, понять, что здоровенный предлагал старшему капралу оставить ее с ребенком здесь: никуда не денется, захочешь – навестишь, а там она к чему? Ур Сют отвечал, что женщины в расположении нужны – хотя бы белье стирать. «Затрут ее там наши ребята, – сказал Ар Гон, – тебе ничего не останется». – «Пусть попробуют», – ответил Ур Сют и потряс «циклоном».) Но в конце концов оба договорились, видимо, и отперли дверь. Леза надеялась, что они позволят ей остаться, но солдаты, дав ей время одеться, знаками показали, что нужно взять ребенка, – ласковый солдат все улыбался ей с виноватым видом, она же смотрела, не веря, что это именно он сделал ей так хорошо, и с удивлением чувствуя, что не может до конца обидеться на него за то, что он позволил другому ее изнасиловать; да, этот второй насиловал, тут другого слова не было. Потом ей показали, что надо уходить. Она хотела повиноваться, но подогнулись ноги, и она почувствовала, что идти не в состоянии. Ребенка понес, забрав у нее, хороший солдат, а бугай-насильник без ощутимого усилия поднял на руки ее и потащил. Они пошли куда-то, часто оглядываясь и стараясь ступать потише. А Миграта все не было, и Леза чувствовала, как в душе ее начинает расти гнев на него: какое он имел право вот так оставлять ее на произвол судьбы, не обеспечив безопасности? Зачем он вообще привез ее сюда с Инары, где было хотя бы тихо и не было видно никаких солдат – ни своих, ни чужих?

Ей и в голову не пришло упрекнуть самое себя за то, что поехала с Мигратом. Она всегда чувствовала себя зависимой от других, и сопротивление не было ее стихией. Вот и сейчас она, смирившись, покорно позволяла мародеру нести себя.

Вскоре они вошли в городские развалины и углубились в них. Леза опять забылась, через какое-то время снова пришла в себя; теперь ей хотелось лишь как можно скорее оказаться где-то, где можно будет отдохнуть. И еще в глубине души она надеялась, что солдат, что нес ее ребенка, сына Властелина, будет там, куда ее несут. И может быть, они еще смогут бывать вместе – хотя бы изредка…

Все-таки это было настолько же хорошо, насколько неожиданно. Миграт же – да какое дело ей было сейчас до Миграта! И даже память об Изаре, некогда рыцаре ее мечты, стала отступать вдруг куда-то в неразличимые сумерки былого.

2

Мобиль не катился, а прямо-таки летел по дороге – еще недавно обычному проселку, без жесткого покрытия, зато со множеством выбоин и ухабов, теперь же прямому, как натянутая струна. Колеса едва касались матовой, гладкой, как девичья кожа,