Не та война 1 - Роман Тард

class="p1">— Корову звать Зорька. Сестру Настя. Матери зовут Прасковья Ильинична. Он рассказывал за завтраком, неделю назад, и я запомнил. В роте, барин, если солдаты за завтраком рассказывают про дом, запоминайте. Это пригождается.

Я подумал, что в этом коротком совете сейчас сжата вся наука, которую я нигде не прочёл бы, и которой у меня никогда не будет, если её мне не передаст такой вот Фёдор Тихонович. Я запомнил Спас-Которово. Зорька. Настя. Прасковья Ильинична.

В лазарете по-прежнему пахло карболкой, йодом и той сладковатой тяжёлой ноткой, которую я теперь уже знал. Но к этим знакомым запахам прибавились новые: эфир, ещё что-то резкое, зеленоватое, и отчётливый, стойкий, тёплый — запах крови. Не той, у которой был вчера. Свежей.

Палаток было теперь не четыре, как в мой первый день, а шесть. Одну поставили дополнительно, в стороне, на краю поляны. К ней подходили санитары с носилками, двое, трое. Я понял, куда они ходили, и не стал туда смотреть.

Антон Францевич Ляшко вышел мне навстречу из основной палатки. Он был без халата, в одной гимнастёрке, рукава закатаны по локоть. По рукам у него до локтей стояли бурые разводы, не просохшие, — значит, он мыл их наспех полчаса назад и снова стал работать. Лицо у него было такое же, как шесть дней назад у моей койки, только сильнее: серое, осунувшееся, с тёмными, живыми, злыми глазами.

— Прапорщик. Вы что?

— Разрешите к Кротову, Антон Францевич. Моего взвода. Тяжёлый, с левого бока.

Он молча посмотрел на меня.

— Живой пока. Идите. У вас три минуты. Если лежит без сознания — не будите. Если в сознании — говорите негромко. И, Мезенцев, — он задержал на мне взгляд, — не стойте у него над душой. Я сейчас буду вторую смену операций, у меня восемь человек после вас.

— Благодарю, Антон Францевич.

Он подобрал руку, показал мне палатку, в которую идти. Не ту, где лежал я в первый день, а соседнюю, меньше.

Внутри было темнее, чем в той палатке, где лежал я. Одна свеча, низкое нависание брезента, восемь коек в два ряда. Воздух стоял неподвижный, тяжёлый, с тем самым запахом свежей крови и чистой марли. Я постоял у входа, привык глазами к полумраку.

Кротов лежал на третьей койке справа. В сознании. Он узнал меня сразу, как я вошёл. Попытался чуть повернуть голову, и ему это не удалось. Повернул глаза.

— Ваше благородие…

— Кротов. Лежи.

Я подсел на низкий табурет у койки. У меня в груди было тесно, но голос держался ровно. Я положил руки на колени. Помолчал секунду, не в укор Фёдору Тихоновичу, а чтобы собраться.

— Ты как, Кротов.

— Дышу, ваше благородие. Доктор говорят — полку целую перепеленают, а меня…

— Тебя тоже перепеленают. Как там, в Спас-Которове, Прасковья Ильинична тебя всё-таки ждёт.

Он моргнул. И в этот момент у него в глазах — это я видел — изменилось что-то маленькое, но важное: прапорщик знает. Прапорщик, совсем чужой, с тремя сутками до контузии и четырьмя после, стоящий над его койкой с непромытым плечом и гильзовым следом на щеке, — знает его мать по имени-отчеству и знает его деревню.

— Вы… помните, ваше благородие?

— Помню. И Настю помню. И Зорьку.

У него дрогнули губы. Мальчишка. Двадцать один год. В Спас-Которове у него в деревне, наверное, все знали, что «Мишка Кротов в солдатах, воевать пошёл». Никто не думал, что Мишка Кротов через полгода будет лежать на полковой койке с пулей под ребром и слушать, как чужой прапорщик называет его корову по имени.

— Ваше благородие. Домой письмо… если что…

— Напишу, Кротов. Ты не бойся. Если «если что» — напишу. Только «если что» не будет. Доктор Антон Францевич, у него рука — он меня с того света вытащил, а я похуже был.

— Прапорщик, — послышался из угла голос Ляшко, и в голосе у него была та ровная грубость, с которой он разговаривал со мной в моё первое утро. — Не врите раненым. Что было, то прошло. Кротов молодец, вытянет. Но вы, Мезенцев, вышли. Три минуты.

Я встал. Тронул Кротова за плечо — на миг, ладонью.

— Мы ждём тебя в роте, Кротов.

— Буду, ваше благородие.

Я вышел. У входа у меня на секунду закружилась голова, и я опёрся о столбик.

У полевой кухни стояла подвода с пустыми носилками. Санитары курили, коротко, без разговоров. Я отдышался, двинулся дальше, к выходу из поляны.

И в этот момент увидел её.

Она шла мне наперерез, от дальней палатки, той самой, что поставили сегодня дополнительно. В руках у неё был всё тот же деревянный лоток, на нём — окровавленные тампоны. Лицо у неё было серее, чем было в прошлый раз, четвёртого дня назад. Косынка сбита чуть набок. Рукава платья закатаны до локтей, как у Ляшко. Руки — тонкие, жилистые, с тёмной окантовкой запёкшейся крови у ногтей.

Она меня увидела. Замедлила шаг. Остановилась. На тропке мы оказались на расстоянии шагов трёх.

И в первый раз, впервые за эту неделю, у меня в теле кольнуло не тем узнаванием, которое приходило от Мезенцева, а моим собственным: человеческое узнавание. Я видел её однажды. На минуту. Тогда она меня не узнала. И сейчас она меня узнала — не по имени, а по памяти, по тому, как узнают человека, которого однажды проводили взглядом.

— Ваше благородие, — произнесла она без всякого ненужного выражения. Голос был низкий, ровный, слегка сухой от усталости. — Вы к Кротову?

— Я уже от него. Благодарю вас за уход.

— Благодарить нечего. Я его перевязывала. Пулю вынимает доктор Ляшко, он второй час в операционной.

— Сестра милосердия…

Я замолчал, не зная, что сказать. Мне, вообще говоря, по ситуации надо было пройти. Она стояла, держа лоток с тампонами. Я загораживал тропку.

— Чернова, — произнесла она так, словно этот вопрос ей уже сегодня задавали. — Елизавета Андреевна Чернова. Из дивизионной перевязочной, прикомандирована к вашему полку с прошлой недели.

— Прапорщик Мезенцев.

— Я знаю, ваше благородие.

Она сказала это просто, без всякого подтекста, и у меня на секунду, прежде чем я сообразил, ухнуло в груди так, как не ухало ни от одного австрийского снаряда. Она знала. Меня. В лицо, по фамилии. Уже. На войне неделю.

— Откуда?

— Доктор Ляшко рассказывал. Он ведёт записи контуженных