Не та война 1 - Роман Тард

— Взвод готов?

— Взвод готов со вчера.

Седьмой разрыв. Восьмой. В ячейке у меня, в моём «усу», начала обваливаться правая стенка — глина отходила пластами, и Бугров, с тем же тёмным, сосредоточенным лицом, что и вчера, руками подпирал её изнутри. Я увидел его в проёме на долю секунды. Потом земля снова встала.

На девятой минуте артогонь прекратился.

Через полминуты тишины, абсолютной, с сырым шелестом дождя поверх — Дорохов поднялся.

— Встать. К амбразурам. Взвод на позиции.

Я поднялся. Голова гудела. Правое ухо заложило сильнее, чем вчера. Я шагнул к амбразуре, поднял винтовку. Рука помнила. Мушка в прорезь. Прицельная планка — двести.

В поле цепи не было. Сначала я подумал, что они не пошли. В поле стоял серый плотный дым от разрывов, и через этот дым не было видно ни леса, ни опушки. Я всмотрелся — они шли, но не цепью, как вчера. Тремя группами. Одна — прямо передо мной, сквозь дым, редкими перебежками, шагов по десять — падать — залп по нам — ещё десять. Вторая, слева, — по самому краю поля, вдоль остатков ракитника. Третья, справа, — в стык с третьей ротой, по низине у оврага, туда, куда они вчера пошли и не прошли.

— Бугров! Взвод на стык! Усилить семёнова!

— Есть!

Бугров уже бежал по ходу сообщения с тремя людьми на правый край. Я остался у своей амбразуры. Дорохов рядом.

Первую их группу, центральную, мы накрыли с шестидесяти шагов. Все тридцать человек моего взвода, кто был сейчас в ячейках, дали три залпа подряд. Это не было учением. Это не было даже залпом. Это был общий сплошной грохот, в котором каждый стрелял, когда заряжал. Фигуры в поле падали. Вставали. Падали. Две или три добежали до нашей проволоки и остались висеть на ней.

Правая группа у оврага — их было человек пятнадцать, — вышла на соединительный ход, начатый вчера, и двинулась по нему.

— Бугров! В ходу противник!

— Работаем!

Я слышал, как со стороны стыка загремели винтовки. Три. Пять. Семь выстрелов. Короткая передышка. Ещё пять. Потом — глухой знакомый звук: граната. Наша.

Дорохов крикнул мне в ухо:

— Ваше благородие! Прикройте амбразуру, я к Семёнову.

— Идите!

Он исчез. Я остался у амбразуры один.

И в этот момент левая группа — та, что шла вдоль ракитника, — вышла на наш край и пошла в лоб по моему «усу». В зигзаг.

Две фигуры, три, четыре. Они бежали по нашему новому переделанному ходу, хорошо зная его геометрию, — откуда-то знали. Передний, с винтовкой на изготовку, добежал до первого колена, свернул, упал на колено, выстрелил в глубину ячейки. Я пригнулся. Пуля ушла высоко над головой. Я поднялся, выстрелил в него в упор — шагов с пяти. Он опрокинулся назад. Следующий за ним, без промедления, перепрыгнул через него и побежал дальше — прямо ко мне, в мою ячейку.

— Лавриненко!

Лавриненко был убит. Я это узнал через секунду, посмотрев вбок: старый мукденский рядовой с бородой лопатой лежал на настиле, лицом вниз, и кровь под его правой щекой уже образовала тёмное плоское пятно. Когда это случилось, я не заметил. Очевидно, при одном из артиллерийских разрывов. Или при первом залпе австрийцев.

Второй австриец влетел в ячейку.

Я успел сделать одно: бросить винтовку. Винтовка не стреляет в упор — затвор надо передёргивать, а времени нет. Мозг у меня сработал быстрее меня: правая рука ушла вниз, к приставленной у стенки малой сапёрной лопатке Фёдора Тихоновича. Я схватил её — тонкое деревянное древко, стальная головка, заточенная Фёдором на оселке «до бритвы», как он с неделю назад гордо мне показывал, — и одновременно качнулся вправо.

Штык австрийца ушёл мне мимо плеча.

Я почувствовал горячий выдох его чужого дыхания в ухо. Увидел лицо — круглое, молодое, с открытым ртом, с белыми зубами и с тёмными, немигающими, расширенными зрачками. Моих лет, может младше. Может, мой ровесник. На лбу у него был пот.

Я ударил — не так, как бьют лопатой в кино. Не сверху. Сверху не достанешь в тесной ячейке — потолочный настил. Я ударил с корпуса, сбоку, как бьют поллэксом по шлему. Реконструкторский, тренированный в зале и на фестивалях, удар с перехода корпуса, когда вес переносится на переднюю ногу, правое плечо идёт вниз, рука выбрасывается коротко, от локтя, а головка оружия описывает низкую, быструю, поперечную дугу.

Лопатка вошла ему сбоку шеи, под ухо.

Она вошла тяжело, с хрустом. Я почувствовал, как рука дрогнула. Увидел в глазах у него не страх, а короткое, мгновенное, человеческое удивление. Он ещё держал винтовку. Он попытался отступить. Я дёрнул лопатку на себя, из раны пошла чёрная, густая, тяжёлая кровь. Он опустился на колени. Медленно. На локоть. На бок.

Всё.

Я стоял, держа лопатку в опущенной руке. Рукоятка стала мокрая. Лезвие было в крови до половины. Я видел его лицо. Я видел его открытый рот. Я видел, как у него в уголке у глаза от напряжения или уже от смерти сдвинулась короткая мимическая складка.

— Прапорщик!

Я не обернулся. Я стоял.

— Прапорщик! Ещё трое!

Голос был Дорохова. Он вернулся. Он стоял у входа в ячейку со вчерашним австрийским трофейным револьвером — тот лежал у него в подсумке со вчерашнего дня, когда Бугров принёс его с поля в числе прочего.

Я понял его. Поднял винтовку — теперь я мог. Передёрнул затвор. Шагнул мимо лежащего на боку австрийца к выходу. За ним по «усу» бежали ещё трое.

Дорохов стрелял первым. Револьверные выстрелы — сухие, отрывистые. Я встал за его плечом и стрелял из винтовки. Не прицеливаясь — в силуэт. Первому. Второму. Третий залёг. Я передёрнул. Выстрелил. Он не встал. Ход был очищен.

— Влево, — Дорохов бросил. — К Семёнову.

Я пошёл влево. Перешагнул через того, которого я ударил лопаткой. Он был мокрый. Мои сапоги ступили в его кровь. Я не оглянулся.

У Семёнова на стыке всё было закончено к тому моменту, когда мы добежали. Австрийцев в соединительном ходу было пятнадцать. Семёнов с шестью людьми положил двенадцать. Трое последних отходили назад к оврагу. Один — раненый, полз. Его добивать Семёнов не стал.

— Отошли, Василий Матвеич, — он доложил Дорохову, не оборачиваясь. — Наши двое раненых. Кротов-старший пулю в предплечье.