Не та война 1 - Роман Тард

— Идите, Мезенцев. Дорохов, останьтесь.

Я встал. Козырнул. Вышел. Фёдор Тихонович ждал меня у полога.

Мы вернулись в землянку Ковальчука. Я сел. Фёдор Тихонович молча снял с меня шинель, поставил у буржуйки, поставил сапоги, принёс кружку с чаем. Я пил. Чай был чёрный, горячий, без сахара. Я пил медленно.

Немного спустя Фёдор Тихонович принёс таз с тёплой водой, мыло, жёсткое полотенце и — в руках, двумя пальцами — мою лопатку.

— Сергей Николаич, разрешите помыть.

— Я сам, Фёдор Тихонович, — поднял я на него глаза.

— Лучше я, барин. У меня рука твёрже. Вы только подержите таз.

Я подержал таз. Он вымыл лопатку. Кровь сошла легко — свежая, не успела запечься. Вода в тазу стала розовой, мутно-бурой. Он вылил её у буржуйки в жестянку из-под масла. Лопатку вытер полотенцем, отнёс на место, к стенке.

Затем молча посадил меня на чурбак у печки, налил мне вторую кружку и сел напротив. У него в руках были чётки — простые, деревянные, на тонком шнурке, — которые я на нём за эту неделю ни разу не видел. Он перебирал их медленно, без слов, не проговаривая молитвы. Только бусина за бусиной.

Я смотрел на него и молчал. И потихоньку, бусина за бусиной, у меня внутри начало отпускать.

Я не буду описывать эту ночь подробно.

Её у меня всё равно не получится описать так, как я её прожил. Ни одному перу — ни Глеба Бирюкова, ни прапорщика Мезенцева, ни того третьего, кем я теперь существую, — такие ночи не даются. Если я попробую, выйдет или красиво, или жалко, и оба варианта будут неправдой.

Поэтому перечислю по пунктам, как я привык перечислять Ржевскому.

Первое. Я спал. Урывками. Каждый раз, когда проваливался, передо мной открывалось одно и то же: тесная ячейка, штык идёт мимо плеча, молодое круглое лицо с расширенными зрачками, короткое удивление в его глазах, и потом лопатка входит под ухо. Я просыпался. Глотал слюну. Пил воду из жестянки у кровати. Фёдор Тихонович сидел рядом, не спал.

Второе. Я проговорил ему в какой-то момент, когда в землянке стояла густая, плотная темнота между двумя догоревшими свечами, одну фразу. Я до сих пор не знаю точно, что имел в виду.

— Фёдор Тихонович. Я не знал, что это так.

— А что, барин?

— Что убить — это не как стрельба.

Он молча перекрестил меня по лбу, просто, без заходов. Сказал:

— Стрельба — дело дальнее, Сергей Николаич. А это — ближнее. Ближнее хуже. Но ближнее — единственное, которое стоящие люди в настоящей войне делают своей рукой. Дальнее можно и в солдаты не ходя.

Это всё, что он мне тогда сказал. Больше ничего. Я посидел, молча, минуту. Лёг. Снова спал. Снова просыпался. И так по кругу.

Третье. Около четырёх утра я встал сам. Фёдор Тихонович задремал, его чётки лежали у него в руке спокойно. Я надел сапоги, вышел на воздух.

Дождя не было. Воздух холодный, сырой, чистый. Небо над позицией чёрное, с редкими жёсткими звёздами. В ходу сообщения тихо. У блиндажа часовой — не из нашего взвода, чужой — стоял ровно, без движения. Меня он пропустил.

Я дошёл до края «уса». До того самого колена, где лежал — и уже не лежал, его унесли — молодой австриец. Я постоял у стенки.

На настиле, там, где он лежал, было тёмное пятно. Кровь. Сколько бы её ни затирали, она всё равно теперь тут навсегда. На моих ближайших полгода — точно.

Я стоял и думал, медленно, лежащий мыслями в темноте, одну мысль.

Вегеций писал в «De re militari»: «Кто в рукопашной не ломался, тот в бою стоит до конца». Прусская орденская поговорка, которую я вчера вспоминал: «Кто в первой сшибке стоял — тот рыцарь». И та, и другая формулировка предполагают, что «стоял» — это подвиг. Что победа над собой в момент прямого убийства чужого человека — это начало какой-то новой, более твёрдой, формы.

У меня подвига не было.

У меня была низкая, низкая биомеханика движения с корпуса, которой меня учили в московском клубе «Орденсбург» четыре года подряд за то, что я платил ежегодный взнос в размере трёх тысяч рублей, простите, трёх тысяч в двадцать первом веке, чёрт знает в каких рублях. У меня была мышечная память, отрабатывавшаяся в бугуртах и профбоях на турнирах Чехии и Польши. У меня был короткий — в полсекунды — инстинкт бросить бесполезную в упор винтовку и взяться за то, чем я когда-либо бил в тренировке. Больше у меня ничего не было. Ни подвига, ни решимости, ни особой храбрости. Был навык.

Стало быть, по Вегецию и по прусской поговорке — я сегодня «стоял» чужим телом. Телом Глеба Бирюкова, медиевиста, двадцати девяти лет, реконструктора. А не прапорщиком Мезенцевым.

Это значило очень простое. Это значило, что моё прошлое — теперь здесь. Оно уже не факультативное воспоминание для внутреннего монолога. Оно — моё оружие. Оно уже спасло меня. Может быть, ещё не раз спасёт. Но цена этому — жизнь того молодого австрийца, которого в одной глухой галицийской ячейке я убил ударом, каким с тринадцатого века в моих любимых хрониках рыцари-брат разбивали шлемы литовских прусов.

У них тогда тоже, когда они били, был чужой бой в чужое тело. Хроника об этом не пишет. Хроника пишет: «поразил в шею». Хроника не пишет, что этот молодой прус, которому в «поразил в шею» отвели строку, тоже имел мать, возможно, такое же круглое молодое лицо и такое же короткое удивление в глазах.

Я стоял у стенки «уса» и, в первый раз за последние двенадцать лет с тех пор, как я начал серьёзно заниматься историей Тевтонского ордена, подумал одну мысль, которую раньше никогда додумать до конца не умел.

Хроники, которые я читал всю свою сознательную жизнь, — лгут. Не на фактах. На масштабах.

Они сокращают человека, которого рыцарь убил, до строки «поразил». В этой строке — чей-то сын. Чей-то брат. Чей-то жених. И если я, читая эти хроники, в прошлой жизни иронически помянул «средневековый пафос», то я в этот момент, в октябре четырнадцатого, в галицийской канаве, со слабым тусклым запахом чужой крови на моих сапогах, впервые увидел, что средневековый пафос — это не пафос. Это то, что остаётся, когда человек у тебя на глазах переходит в строку.

Я вернулся в